Любезный Степан! где нынче изволите обретаться, Ваше флегмородие?
Не знаю, что подумать об тебе; уверен, что меня любишь и,
следовательно, помнишь, но как же таки ни строчки к твоему
другу. С меня, что ли, пример берешь? и то неизвинительно: я не
писал к тебе, потому что был болен, а теперь, что выздоровел,
первое письмо к тебе. Если ты не намерен прежде месяца быть в
С.-Петербург, то, пожалуй, потрудись не быть ленивым, обрадуй
меня хотя двумя словами.
Признаюсь тебе, мой милый, я такой же, какой был и прежде,
пасынок здравого рассудка; в Дерпт не поехал и засел здесь, и
очень доволен своей судьбой, одного тебя недостает.— Квартира у
меня славная; как приедешь, прямо у меня остановись, на
Екатерининском канале у Харламова мосту, угольный дом Валька1.
Да приезжай же скорее, неужели все заводчика корчишь, перед кем,
скажи, пожалуй, у тебя нет матери2, которой ты обязан казаться
основательным. Будь таким, каков есть. — Здесь круг друзей твоих
увеличится; да и старые хороши, кроме того В-о-р-о-б-ь-е-в-а на
днях спрашивала, скоро ли ты будешь, есть ли у тебя годовые
кресла? — Было время, что я бы с завистию это слушал, но теперь
прекрасный пол меня не занимает и по очень важной причине. Я
ведаюсь с аптекой; какая занимательная часть фармакопия! Я на
себе испытываю разные спасительные влияния мужжевеловых
порошков, сасипареля, серных частиц и т. п.
Приезжай, приезжай, приезжай скорее. В воскресенье я с Истоминой
и с Шереметевым еду в Шустер-клуб3; кабы ты был здесь, и ты бы с
нами дурачился.— Сколько здесь портеру, и как дешево! —
Прощай, мой друг, пиши, коли не так скоро будешь, что это за
мерзость — ничего не знать друг об друге, это только
позволительно двум дуракам, как мы с тобою.
