|
(Перевод с французского)
11 — 13 сентября 1819. Казанчи — Пернаут.
Рапорт г. поверенному в русских делах в Персии.
Милостивый государь.
Я не знаю, получили ли вы два моих рапорта, № 1 и № 3, не
откажите сообщить мне об этом через первого же чепара, которого
вы пошлете в Тифлис, чтобы я мог при случае повторить по пунктам
все мои претензии против способа, которым со мной обращались.
Пока что мехмендар имеет наглость просить у меня официальную
бумагу для представления вам. После всех подлостей, которые я от
него претерпел, он хочет еще получить свидетельство, и я от сего
не отказываюсь. Милостивый государь, честь имею удостоверить
вас, начальника моего, что мой мехмендар Махмед-бек выполнял
должность свою при мне как мошенник самый отъявленный, с каким я
когда-либо имел дело, бесчестный человек в самом обширном
значении слова, и тавризское правительство если оно захочет в
некотором роде оправдаться в том, что ко мне его приставила,
должно по меньшей мере задать ему палками по пяткам, что в этой
стране столь щедро раздается и столь привычно принимается. Да, я
вполне серьезно должен жаловаться на него, как и на нескольких
других персидских офицеров, начиная от Тавриза. Но ни единая
живая душа здесь не сможет предъявить какую-либо жалобу на меня,
если только не прибегнет к выдумкам. Если я и ответил с едкостью
на глупости, которые мне велел передать Кельбель-хан в
Нахичевани, то это еще было весьма деликатно по сравнению с его
грубостями, если я несколько раз и обругал мехмендара, не бил же
я его палкой, хотя он сотню раз заслуживал, чтобы его
поколотить. В нас бросали камнями, и я с сознательным молчанием
скрывал перед моими собственными людьми ярость, меня душившую, и
они вели себя спокойно. Мы проходили средь белого дня мимо
огромных бахчей, которые постоянно подвергаются ограблению со
стороны солдатни государя4, именем которого здесь совершаются
вымогательства и поборы всякого рода, но никто из моих людей не
смел сорвать ни одной дыни, не заплатив, или я платил за них,
что я охотно делал и почасту, так как отказать усталому 460
пешеходу в плоде, утоляющем жажду, в нынешнее время года было бы
низменной скаредностью, мало способствующей тому, чтобы ободрить
людей за мной следовать. Наконец, милостивый государь, я
постоянно в мыслях моих имел пример вашей твердости, как равно и
умеренности вашей при шахском дворе и при дворе Наиб-Султана5. И
сам я имел довольно выдержки, меня не могли провести, но даже
будучи раздраженным, я не позволил себе переходить за черту
того, что предписывается трезвым рассудком, и не оскорбил
никого. И если бы вам об этом донесли бы иначе, это было бы
чистой ложью, смею вас в том заверить моей честью.
Теперь, чтобы поставить вас в известность о том, что со мной
происходит, расскажу вам про Нахичевань. Меня там пригвоздили,
так сказать, на два мучительных дня. В первый день к вечеру еще
принесли некоторые припасы, на следующий день не выдали ничего,
отказали мне в лошадях и запретили строго-настрого червадарам6
поставлять их мне за деньги. Мехмендар оправдывался передо мной,
что вся эта путаница происходит от Хана, а Хан возражал, что,
поскольку срок действия фирмана истек в Нахичевани, он не обязан
обо мне заботиться и даже что в его городе нам вообще не
обеспечено законное покровительство, а косвенным путем меня
предупредили, что меня вполне могут взять под арест впредь до
нового приказа из Тавриза. По приезде моем Кельбель-хан
отказался меня видеть, отговорившись делами гарема, куда он в
тот момент запрятался. Он назначил мне свидание на другой день,
я полтора часа его прождал, он так и не появился, и в конце
концов велел меня отпустить, выставив поводы слишком пустые,
чтобы здесь их повторять. А вы, милостивый государь, еще хорошо
отзывались об этом грубияне. Я как следует не знаю, что именно
персы замышляли, но вот как я поступил. В первый же день люди
мои набросились на крепкий напиток, который приготовляют армяне;
я был слишком занят, чтобы им помешать, но вечером, поняв, что
моих людей рассеивают умышленно, чтобы напоить их, подкупить их
несколькими томанами и затем отнять у меня,— я их всех собрал
вокруг себя, поставил хорошую стражу у своей квартиры; ночью я
внезапно поднялся и всех их лично проверил, некоторых, за шум
незначительный, который они между собой подняли, велел связать,
показывая себя более рассерженным, чем я был на самом деле; я их
крепко отругал, пригрозив, что с завтрашнего дня буду примерно
наказывать тех, кто хлебнет хоть каплю водки или будет заводить
беспорядок, и затем передам их связанными персидскому
правительству, чье благосклонное отношение к себе они знают. Я
дал им понять, что они-то во мне нуждаются, а что я собственно,
не имею никакого серьезного интереса и ни малейшей
ответственности за их сохранность. Все это весьма походило на
речь Бонапарта к депутатам провинций в 1814 г. Тем не менее
наполеонада эта всех привела в разум. Все утихло, назавтра никто
не решился отпрашиваться на базар, никто не пил. Поскольку
дороги отсюда до Карабага9 славятся как малонадежные во всех
отношениях, а ждать охранного конвоя от правительства не
приходилось, я велел сделать железные наконечники на полсотни
пик, которые и роздал своему отряду. Оружие прескверное, но все
же могущее послужить защитою против Абул-Фетх-хана или против
этого грузинского разбойника Александра, который в здешних
окрестностях всегда подстерегает всех наших, кто идет в город
или возвращается.
Только благодаря Мирзе-Мамишу, служащему в чепархане, которому я
обещал, что буду рекомендовать его вашему благоволению, я тайком
раздобыл 6 лошадей на ночь, так как днем никто не отважился бы
мне их доставить; этого мне едва хватало для больных, но дело не
терпело отлагательства, и вчера около 10 ч. вечера я вывел всех
своих людей. Строго говоря, мы удрали без ведома Хана и
мехмендара; никто не знал дороги, какой я решил идти, за
исключением одного проводника, которого удалось мне случайно
достать. Но ночной этот отъезд оказался для меня злополучным.
Первое злоключение случилось у моста, еще в самом городе. Из
Тавриза вместе со всей толпой шел с нами некто Васильков, в свое
время за преступления прогнанный в России сквозь строй. Он
сказался больным ревматизмом в колене, и я о нем в особенности
заботился, не заставлял его никогда спускаться с большого тюка
мягких вещей, растирал регулярно ему колено ромом, укрывал его
от ночной свежести. Теперь он спрыгнул с лошади и заявил мне,
что недуг его не позволяет ему ехать далее; я предложил устроить
его на лошади поудобнее, отдавал ему свою собственную лошадь,
хотел, чтобы его несли его товарищи,— все напрасно; с холодною
решимостию он сказал мне, что он далее за мной не пойдет, что я,
ежели хочу, вправе его убить. Конечно, я имел на то право, но
подобный поступок, хотя бы и законом дозволенный, противен
человеку чувствительному. Я успокоил остальных, маскировав дело
перед ними, как мог, и он был предоставлен своей участи, — персы
конечно, не преминут его прикончить. Мы перешли через три
потока, довольно широкие и глубокие, и это каждый раз вызывало
беспорядок. Я остановился, чтобы проверить, все ли на месте, —
двоих не оказалось. Представьте себе беспокойство мое, это было
приблизительно в 5 верстах от города. Я сделал привал, одним
велел спать, другим караулить, а сам с Юсуфом (из Багдада)
поскакал назад, на поиски их; я кричал, звал их по именам, Юсуф
тоже, никакого ответа, кроме отзывов «Али» нескольких бродячих
татар. Немое оцепенение мной овладело. Слава богу, мы не
потеряли дороги, но вернулся я в отчаянии. Они, наверно,
напились, сказал я себе, в суматохе отъезда, и разум их и силы
им изменили, — и я послал за ними еще трех человек, верхом и
вооруженных; так продолжалось до рассвета следующего дня. Одного
мне привели; предположения мои подтвердились, он в городе
запасся кувшином вина. Другой пропал, может быть, навсегда.
Зовут его Ларин; красивый парень с лицом, располагающим к
доверию, послушный, но любит выпить. Если Вы узнаете, что его
приведут обратно в Тавриз, подумайте, как бы его освободить. Я
за него очень огорчен.
Кстати, я смог проверить число тех, кого я веду, только на
половине дороги, по выходе из Альвара. Накануне мне внесли в
список имена тех, кто остался в заключении в Мейдане. Наличное
число оказалось 158, без одного (о котором я имел честь вам
упомянуть в моем донесении № 1); двое потеряны после Нахичевани,
остается 155, помимо Вагина, которого я не смешиваю с другими.
Сегодня, на рассвете, я установил, что нахожусь все в той же
долине, которая простирается от ущелья вблизи Аракса до
Нахичевани, но только несколько более к северо-востоку. Мы
углубились в горы, и после нескольких часов марша, пройдя, я
полагаю, около 4 с половиной фарсангов, мы оказались у
знаменитой Змеиной скалы11, оттуда поднялись в селение,
именуемое Казанчи; отсюда я и пишу вам. Остается мне еще на
завтра, как говорят, 8 фарсангов каменистой горной дороги до
Пернаута, который принадлежит нам. И если мы дойдем туда целы и
невредимы, скажу, что у персов ума нет даже и на то, чтобы
гадить как им хотелось бы.
Представьте себе, я еще никого не нашел для того, чтобы послать
к нашему пограничному коменданту. Вчера явился ко мне один
человек из Гаруссы, где расположен первый русский пост. Он туда
возвращался с караваном, я хотел поручить ему отвезти мое
письмо, и за эту небольшую услугу он запросил с меня 50 телят!
При таком чрезмерном запросе и не имея при том гарантии его
верности, я рассудил за лучшее выгнать его, отметив имя его в
моем журнале. Что за подлое отродье эти армяне! Никто из них и
знать меня не хотел, а при этом всегда на ухо и шепчут, что мы
их будущие (in spe) покровители. Хороши протеже? Они нас продают
тем самым персам, которые готовы их распинать и варить под любым
соусом; еще недавно они сожгли двоих армян в Нахичевани.
Я вам написал бы еще пространнее, милостивый государь, зная что
вы принимаете участие в моем теперешнем положении, но я пишу на
полу, облокотиться не на что; куча ядовитых насекомых, которые
меня заставляют подпрыгивать каждый раз, как они приползают к
моему письму, ветер, поминутно тушащий свечу, наконец, утомление
и бессонная ночь, которую я провел сейчас, чтобы написать вам
мое донесение,— все это не дает мне и двух мыслей связать, и вы
мне извините мое маранье. Хотя я вам и высказал в начале
настоящего письма мнение мое о фирмане Шахзаде, который привел к
тому, что я остался без помощи в Нахичевани, о злонамеренности
Кельбель-хана и двоедушии Мехмед-бека, вы, милостивый государь,
распорядитесь в отношении всего этого, как вы пожелаете, я не
смею предугадывать суждение, которое вы об этом вынесете, и если
даже вы сочтете необходимым не придавать этому делу огласки, я о
том скорбеть не буду, так как в конце концов теперь я уж почти
разделался со всеми тягостями. Я уже тем весьма доволен, что
заставил мехмендара протрусить до Карабабы; не найдя меня там,
он возвращается впопыхах сюда, весьма озадаченный тем, что я
пошел не по той дороге, которую он мне указал. Я ему на то
заметил, что, если бы он хоть немного заботился бы обо мне, он
бы мог меня провести сюда прямо из Аракского ущелья и тем дал бы
мне выиграть три дня, и от стольких докук меня бы это избавило!
Он покидает меня, и я отнюдь не буду чувствовать себя
обездоленным его отъездом. Совесть его, которая весьма редко в
нем говорит, заставляет его бояться, что, если он последует за
мной в Пернаут, я там, в отместку за все, велю поступить с ним
круто. Мерзавец не может понять, что, как только я буду на нашей
территории, никакое негодование не заставит меня нарушить долг
гостеприимства, добродетели, столь свойственной всякому человеку
в моем отечестве.
Примите, милостивый государь, чувства совершеннейшей преданности
от вашего покорного слуги
Александра Грибоедова.№ 4 11 сентября 1819. <Казанчи>.
Р. S. Пернаут, 13 сентября.
Я воспользовался, милостивый государь, неотступными просьбами
мехмендара, который во что бы то ни стало хотел получить от меня
какую-нибудь бумагу как предлог, чтобы явиться к вам. Я не стал
запечатывать этого письма в Казанчи, чтобы не оставлять вас в
сомнении насчет прибытия моего на границу, и заставил одного из
людей Махмед-бека сопровождать меня. Все это не очень надежно,
так как этот подлец уже вытянул из меня 2 дуката в Нахичевани за
почту в Тавриз, думаю, что монеты он присвоил, так как знаю от
него самого, что пакет мой еще у него в руках. Он мне наплел
тридцать сказок в свое оправдание, пусть-ка он вам их
порасскажет! Однако позвольте уведомить вас, что я послал вам
первый свой рапорт из Маранда № 1, 2-й из Нахичевани и этот
третий отсюда, из Пернаута, армянского селения, вассального
Мехте-Кули-хану, под Российским владычеством. Вчера, 12 сего
месяца, по ущелью реки Алинджи мы дошли до горы12, один склон
которой принадлежит Ирану, а другой — нам. Казалось, что она
поднимается до бесконечности, мы два часа должны были взбираться
на нее и только на вершине добрались до места перехода на нашу
сторону (ad status, quod ad passatum). Оттуда до сего места —
раз перепрыгнуть. Благодаренье богу! Экспедиция моя наполовину
уже выполнена. Хотелось бы, чтобы и вы могли бы сказать то же об
управлении вашем, будущий исход которого еще слишком неясен,
чтобы я вперед мог быть за вас спокоен. У вас теперь много
русских подданных, которым вы всегда, когда захотите, можете
поручить доставить ваши письма в Тифлис. Соблаговолите,
пожалуйста, написать мне.
Из любви к справедливости, не похвалите ли вы перед
Наиб-Султаном услуги, мне оказанные султаном сарбазов13 в
Гаргаре, Мирзой-Мамишем в Нахичевани?
Вложенное письмо адресовано Шамиру.
|
