3 мая 1820. Тавриз
Любезный Николай Александрович! Благодарю за письмо с границы.
Вы хорошо начали, дай вам бог стойкость в воспоминании о
приятелях покинутых, это будет необычайно. Между тем от души
радуюсь, что вы сохранны переступили за межу восточных абдеритов.
Персияне пугали вас вооружением, все не так страшно, как моя
судьба жить с ними и, может статься, многие дни! Как же вас
взносили на неприступный status, quo ad praesentum* и как
Полком окружали
Военных теней?
В присошках пищали,
Курки без кремней?
Как ханы и беки
Пролили вам реки
Хвалы круговой?
С преклонной главой
Ньюкеры и дусты!
И головы их,
При шапках больших,
Под шапками пу́сты.
Этой порубежной фарсы недоставало, чтоб в мыслях ваших утвердить
без того уже выгодное мнение, которое вы приобрели об их Иране.
Бог с вами, однако; вы теперь дома, или почти дома, с достойным
Романом Ивановичем и с другими людьми, вам приятными. А мы! я!
Со всем тем не воображайте меня зарытым в книгах; это остается
до будущего времени. С вашего отъезда я дом мой верх дном
поставил, расширил, надстроил, пристроил, и если бы вам
воротиться, никак бы не узнали комнату, где так усердно
упражнялись в бостон и асонас. И даже игре смена. Теперь в моде
vingt-un * с Алларом и Джибелли. Я выигрываю: Мазарович ругает,
и еще больше, когда слышит, что маленькую de la Fosse я
непременно к себе беру. Резвая, милая! Воля Симона, добрейшего
человека, но виноват ли я, что он ударился в набожность и мораль
глубокую! Скука чего не творит? а я еще не поврежден в моем
рассудке. Хочу веселости. Он мне промеж нравоучительных
разговоров объясняет, что дом свой запрет, если я в новоселье
сдружусь с любовью. Шутит! может, и дело говорит, но я верно
знаю, что если только залучу к себе мою радость, сам во двор к
себе никого не пущу, и что вы думаете? На две недели, по крайней
мере, запрусь... В ту самую пору, как к вам мое письмо дойдет,
это, может, так и сбудется.
У Мазаровича завелся поп, каплан, колдун домашний, римский
епископ, халдей, потомок Балтазара. Где этакого миссионера
открыли? Шахзада подарил его поверенному и братья коэфоры
причащаются. На днях мы хоронили Кастальди, от которого M-me La
Marinière овдовела. Вот вам чин погребения: покойник был
неаполитанец, католик. Отпевали его на халдейском языке.
Духовный клир: несторияне, арияне, макарияне, махинейцы
преадамиты, а плачевники, хоронильщики, зрители, полуравнодушные,
полурастроганные, мы были и наши товарищи европейцы, французы,
англичане, итальянцы, и какое же разнообразие вер и безверия!
Православные греки, реформаторы, пресбитерияне, сунни и шиа! А
всего-навсего лиц с двадцать! всякого зверя два, два1. Очень
пестро, а право не лгу. Мазарович сочинил эпитафию по-латыни, я
русскую:
Из стран Италии — отчизны
Рок неведомый сюда его привел.
Скиталец, здесь искал он лучшей жизни...
Далеко от своих смерть близкую обрел!
Длинно и дурно, но чтоб не вычеркивать, заменю ее другою, в ней
же заключается историческая истина.
Брыкнула лошадь вдруг, скользнула и упала, —
И доктора Кастальдия не стало!
Желаете ли государственных вестей? Аббас-Мирза халат от отца
получил; мы не ездили глазеть на эту помпу. Третьего дни на
Фет-Али-хана петлю накинули, и уже фараши готовились затянуть,
но пророчествующий в Магомете Пиш-Намаз спас будущего
удавленника и укротил гнев Шахзады, который за то взбесился, что
хлеб дорог. Скупщики всякого жита каймакам и визирь, а
Фет-Али-хана давят. Фет-Али-хан в свою очередь, чтоб дешевле
продавалась насущная пища, пошел всех бить на базаре, и именно
тех, у которых ни ломтя нет хлеба. При таких обширных и мудрых
мерах государственного хозяйства отдыхает наблюдатель, которому
тошнит от их дел с нами, от наших с ними... резьба из вишневой
косточки.
Разнесся слух о прибытии в Тифлис главнокомандующего. Шахзада
нам объявил и, если не бредит, думал я, так это новое
доказательство, что он об Тифлисе больше нас знает, правда, и мы
лучше его смыслим о том, что в его собственном городе
происходит, но утешенье ли? особенно для людей, которые различны
языком, нравами, и физикою, и моралью. Все, однако, согласно
уважают Алексея Петровича, а от него награда — пренебрежение!
Слух подтвердился, и вы, умолча обо всем прочем,
засвидетельствуйте мою преданность eo, qui Caucasei fastigia
montis sua sub juga mittet*.
Роману Ивановичу, Алексею Александровичу, Ивану Александровичу4
искреннее почтение, прочим по порядку тоже. Да вообще Кабардашке
и другим придворным генерала низкий поклон.
Прощайте, мой любезный Николай Александрович. Удоволил я ваше
терпение, жду 2-го номера от вас, а от меня еще то ли будет? Не
извиняюсь, но где же позволено предаваться шутливости, коли не в
том краю, где ее порывы так редки. Мои сотруженики обнимают вас
приятельски.
Покорнейший
А. Грибоедов.
Фортопьян еще нет. Катоптрик Леташинский постоянно мешкает.
Сноски
* Положение, существующее в данное время.(лат.).
* Двадцать одно.(фр.).
* Тому, кто поработил горные хребты Кавказа.(лат.).
|
