|
(Черновое)
17 ноября 1820 — час пополуночи.
Тавриз.
Вхожу в дом, в нем праздничный вечер; я в этом доме не бывал
прежде. Хозяин и хозяйка, Поль с женою, меня принимают в двери.
Пробегаю первый зал и еще несколько других. Везде освещение; то
тесно между людьми, то просторно. Попадаются многие лица, одно
как будто моего дяди, другие тоже знакомые; дохожу до последней
комнаты, толпа народу, кто за ужином, кто за разговором; вы там
же сидели в углу, наклонившись к кому-то, шептали, и ваша возле
вас. Необыкновенно приятное чувство и не новое, а по
воспоминанию мелькнуло во мне, я повернулся и еще куда-то пошел,
где-то был, воротился; вы из той же комнаты выходите ко мне
навстречу. Первое ваше слово: вы ли это, Александр Сергеевич?
Как переменились! Узнать нельзя. Пойдемте со мною; увлекли
далеко от посторонних в уединенную, длинную, боковую комнату, к
широкому окошку, головой приклонились к моей щеке, щека у меня
разгорелась, и подивитесь! вам труда стоило, нагибались, чтобы
коснуться моего лица, а я, кажется, всегда был выше вас гораздо.
Но во сне величины искажаются, а все это сон, не забудьте.
Тут вы долго ко мне приставали с вопросами, написал ли я
что-нибудь для вас? — Вынудили у меня признание, что я давно
отшатнулся, отложился от всякого письма, охоты нет, ума нет — вы
досадовали. — Дайте мне обещание, что напишете. — Что же вам
угодно? — Сами знаете. — Когда же должно быть готово? — Через
год непременно. — Обязываюсь. — Через год, клятву дайте... И я
дал ее с трепетом. В эту минуту малорослый человек, в близком от
нас расстоянии, но которого я, давно слепой, недовидел, внятно
произнес эти слова: лень губит всякий талант... А вы, обернясь к
человеку: посмотрите кто здесь? .. Он поднял голову, ахнул, с
визгом бросился мне на шею... дружески меня душит... Катенин!...
Я пробудился.
Хотелось опять позабыться тем же приятным сном. Не мог. Встав,
вышел освежиться. Чудное небо! Нигде звезды не светят так ярко,
как в этой скучной Персии! Муэдзин с высоты минара звонким
голосом возвещал 482 ранний час молитвы ( — * ч. пополуночи),
ему вторили со всех мечетей, наконец ветер подул сильнее, ночная
стужа развеяла мое беспамятство, затеплил свечку в моей храмине,
сажусь писать, и живо помню мое обещание; во сне дано, наяву
исполнится.
Сноски
* Так в первопечатном тексте.
|
