|
(Перевод с французского)
26 января 1823. Тифлис.
Милостивая государыня. Замедлив до бесконечности ответом на
обязательное письмо, которое вы были так любезны мне прислать,
напрасно стал бы я ломать себе голову, выдумывая какой-нибудь
предлог, который хоть немного оправдал бы мою неучтивость, вы
все равно им не были бы обмануты. Но, сударыня, подумайте,
во-первых, о расстоянии, нас разделяющем, о частых разъездах,
поглощающих пять шестых времени моего пребывания в этом краю; к
тому ж еще, письма всех тех, кто меня не забывают, век целый
томятся на почте, прежде чем доходят до меня. Одно меня
успокаивает — что мой и вместе ваш друг отлично знает
особенности, моему характеру свойственные. Он, должно быть, вас
предупредил, что во всех постоянных моих уклонениях от обычаев и
условностей никогда нельзя винить ни сердце мое, ни недостаток
чувства.
Прибегая к снисходительности вашей в том, что до меня касается,
хочу побеседовать с вами немного о человеке, который лучше меня
во всех отношениях и который так дорог вам, равно как и мне. Что
поделывает любезный наш Вильгельм? Преследуемый несчастьем1
прежде, чем успел он насладиться теми немногими действительными
удовольствиями, которые дает нам общество, гонимый и непонятый
людьми, в то время как сам он всякому встречному отдается со
всей прямотой, сердечностью и любовью... разве не должно бы все
это привлечь к нему общую доброжелательность? Всегда боящийся
быть в тягость другим и отягощающий лишь свою собственную
чувствительность. Предполагаю, что теперь он вместе с вами (в
деревне, в Смоленской губернии), окруженный любезными
родственниками. Кто бы сказал полгода назад, что я буду ему
завидовать, вплоть до неблагосклонной звезды его! Ах! Если
причастность к несчастью приносит какое-то облегчение
несчастливцам, передайте ему, сударыня, что вместо того, каким
он меня здесь знал прежде — беззаботного, веселого, даже
резвого, ныне я стал в тягость себе самому, одинок совершенно
среди людей, полностью мне безразличных; еще несколько дней, и я
покину этот город и ту скуку и отвращение, которые здесь меня
преследуют, 488 чтобы, может статься, найти их снова в другом
месте. Скажите ему, что еще одно имя присоединилось к его имени
в списке изгнанников, жертв несправедливости человеческой, имя
Катенина, одного из друзей, воспоминание о котором придавало еще
прелесть родной стороне, когда я думал о своем возвращении.2
Вильгельм знает его и поймет, о ком идет речь. Убеждайте
превосходнейшего вашего брата примириться с судьбой и смотреть
на наши несчастия как на горнило нравственное, из которого мы
выйдем менее пылкими, более хладнокровными, приобретшими
несколько внушительности, как если бы мы всю жизнь свою
благоденствовали; и если судьба отсрочит конец наших дней,
раздражительная старость, сухой кашель и вечно повторяемые
наставления юношеству — вот та тихая гавань, куда в конце концов
всякий приходит, и я, и Вильгельм, и счастливцы сих дней.
Простите, сударыня, что я растянул письмо мое меланхолическими
излияниями, от которых мог бы вас избавить. Намерение мое,
взявшись за перо, единственно было облегчить свою совесть
искренним признанием вины, которую я перед вами чувствую и в
которой не перестаю себя упрекать.
Примите уверения в чувствах совершеннейшего к Вам почтения и
проч., и проч.
А. Грибоедов.
|
