|
|
| |
|
Письмо Вяземскому П. А., 21 июня 1824 -
Грибоедов А.С.
21 июня <1824>. Петербург.
Любезнейший князь, на мою комедию1 не надейтесь, ей нет
пропуску; хорошо, что я к этому готов был, и следовательно,
судьба лишнего ропота от меня не услышит, впрочем, любопытство
многих увидеть ее на сцене или в печати, или услышать в чтенье
послужило мне в пользу, я несколько дней сряду оживился новою
отеческою заботливостью, переделал развязку, и теперь кажется
вся вещь совершеннее, потом уже пустил ее в ход, вы ее на днях
получите.
Как у вас там на Серпуховских полях?2 А здесь мертвая скука, да
что? не вы ли во всей Руси почуяли тлетворный, кладбищенский
воздух? А поветрие отсюдова.
Я еще дней на семь буду в Москву и, конечно, загляну к вам в
Остафьево, где на свободе потолкуем.— Благодарю вас за письма к
Н. М. Карамзину, стыдно было бы уехать из России, не видавши
человека, который ей наиболее чести приносит своими трудами, я
посвятил ему целый день в Царском Селе3 и на днях еще раз поеду
на поклон, только далеко и пыльно. Тургеневу переслал ваше
письмо, а не видал: потому что лицо у меня несколько времени
вспухло и не допускало выходить из дому, он тоже на даче и
далеко живет; однако перемена в министерстве, кажется, не
повредила его службе, по крайней мере так относятся те, которым
до этого никакого дела нет, в Английском клубе здесь, как в
Москве, ремесло одно и то же: знать все обо всех, кроме того,
что дома делается.
Шаховской занят перекройкой «Бахчисарайского фонтана» в 3
действиях с хорами и балетом, он сохранил множество стихов
Пушкина, и всё вместе представляется в виде какого-то чудного
поэтического салада4.
Гнедича я видел, несмотря что у него и галстук повязан
экзаметром5, в мыслях и словах и поступи что-то надутое, но
кажется, что он гораздо толковее многих здесь.
Крылов (с которым я много беседовал и читал ему) слушал всё
выпуча глаза, похваливал и вряд ли что понял. Спит и ест
непомерно. О, наши поэты! Из таких тучных тел родятся такие
мелкие мысли! Например: что поэзия должна иметь бют6, что к
голове прекрасной женщины не можно приставить птичьего туловища
и пр. — Нет! можно, почтенный Иван Андреевич, из этого может
выйти прекрасная идеальная природа гораздо выше нами видимой,
слыхали ли вы об грифоне индо-бастрианского происхождения,
посмотрите на него в обломках Персеполя, в поэме Фердусия. — А!
Я еще не был вместе с Севериным и, может быть, не встречусь. Мой
паспорт давно отправлен к Ермолову.
Погода пасмурная, сыро, холодно, я на всех зол, все глупы, один
Греч умен, принес мне Домбровского «Institutiones Linguae
Slavicae» и Клапротову «Азию Полиглотту», я от сплина из поэтов
перешел в лингисты, на время, разумеется, покудова отсюдова
вырвусь.
Прощайте, любезный сподвижник, не хочу долее пугать вас угрюмым
слогом. Мочи нет тошно.
Ваш слуга Г .
NB. Очень хорошо сделали, что приписали параграф для показания
Jullien, я вам очень благодарен, особенно коли не удастся мне
более побывать в Москве... Это послужит вместо литературного
паспорта. |
|
|
| |
|
