|
|
| |
|
Письмо Катенину П. А., 17 октября 1824 -
Грибоедов А.С.
17 октября <1824. Петербург>.
Любезный друг. Положим, что я уже извинился, как следует, и ты
мне простил 5-тилетнее молчание. А. А. доскажет тебе остальное.
Жаль, что не могу попасть к тебе в Кострому, а так давно
собираюсь! Но мне есть утешение, коли не с тобою, так о тебе
беседую часто и с теми даже, с кем ты не знаком и кто тебя не
стоит. На днях всё как будто судьбою устроено, чтобы мне сердцем
и мыслями перенестись к тебе, почтенный друг. Люди менее
несправедливы на твой счет; стало, и об них можно передать тебе
вести. Чаще прежнего произносит твое имя Андромаха, которая
должна явиться в альманахе; в Париже вышли о тебе отзывы,
исполненные уважения3; в театре превозносят Каратыгина и тебе
приписывают развитие его дарования. Жоминьи и пр. его
чрезвычайно хвалит, находит только, что не должно бы ноги
ставить параллельно; car c'est donner dans le Drame*. Было бы о
чем расписаться, но мелочи, главные черты Петербурга и его
глупцов, тебе более, чем мне, известны. Я по крайней мере всё
нашел по-старому; у Шаховского прежние погремушки, только имя
новое, он вообразил себе, что перешел в романтики, и с тех пор
ни одна сказка, ни басня не минует его рук, всё перекраивает в
пользу Дюр, Брянского и пр.: на днях, кажется, соорудил трилогию
из «Медведя и Пустынника» Крылова. Я у него бываю, оттого, что
все другие его ругают, это в моих глазах придает ему некоторое
достоинство. Жандр пробудился из усыпления, переводит «Венцеслава»
необыкновенно хорошо, без рифм, и тем лучше выходит. Сам не
отстаю от толпы пишущих собратий. А. А. везет к тебе мои рифмы6,
прочти, рассмейся, заметь, что не по тебе, орфографию от себя
дополни, переписывал кто-то в Преображенском полку.
Мы поменялись ролями. Бывало, получу от тебя несколько строк, и
куда Восток денется, не помню где, с кем, в Табризе воображу
себя вдруг между прежними друзьями, опомнюсь, вздохну глубоко, и
предаю себя в волю божию, но я был добровольным изгнанником, а
ты!... Милый, любезнейший друг, не тужи, право не о чем и не об
ком. Тебе грустить не должно, все мы здесь ужаснейшая дрянь.
Боже мой! когда вырвусь из этого 504 мертвого города? — Знай
однако, что я здесь на перепутьи в чужие краи, попаду ли туда,
не ручаюсь, но вот как располагаю собою: отсюдова в Париж, потом
в южную Францию, коли денег и времени достанет, захвачу
несколько приморских городов, Италию и Фракийским Воспором в
Черное море и к берегам Колхиды7. Кстати о ней, вчера храпел я у
немцев8 при шуме, треске и грохоте диких ямб Грильпарцера.
Давали его «Золотое руно». Главный план соображен счастливо. В
первой части Медея представлена в отечестве, куда прибывают
аргонавты, царь кольхов желал бы освободиться от воинственных
иноземцев, прибегает к чародейству дочери, она в первый раз
познала, что сверхъестественные силы даны ей на пагубу, в борьбе
между долгом и любовью, которою наконец совершенно побеждается,
и для пришельца забывает отца и богов своих. Чудно, что немец, и
следовательно, ученый человек, не воспользовался лучше
преданиями о зверских нравах древней Колхии, ни на минуту не
переносится туда воображением, притом если бы повел от Арна по
всем мытарствам, Медея, мужественная его сопутница, гораздо бы
более возбудила к себе соучастия. Французу это невозможно, но
Грильпарцер какими стеснен был условиями! Вторая часть
начинается прекрасно (так ли я только помню?). Медея перед тем,
как вступить в Коринф, отрекается от всех волшебств, хочет
пожить беспорочно с мужем и детьми, зарывает в землю фиал с
зелием, руно, жезл и покров чародейный; жаль только, что поэт
заставляет ее всю свою утварь укладывать в чемодан, а не прямо в
землю! Во втором акте превосходное место, когда посланный от
Амфиктионов требует ее изгнания из Коринфа, все прочее глупо до
крайности. Автор тонет в мелочных семейственных подробностях и
трагические его лица спускаются ниже самых обыкновенных людей.
Актриса м-ль Оредерюнь не без дарований, но подрядилась каждому
стиху давать отдельное выражение и утомляет, притом не имеет
пламенной души, как наша Семенова. Сказать ли тебе два слова о
Колосовой? в трагедии — обезьяна старшей своей соперницы9,
которой средства ей однако не дались, в комедии могла бы быть
превосходна, она и теперь, разумеется, лучше Валберховой и тому
подобных <...>, только кривляет свое лицо непомерно,
передразнивает кого-то, думаю, что Мариво; потому что пленилась
ее игрою, как сама мне сказывала, собственную природу выпустила
из виду, и редко на 505 нее нападает, и как однообразна!
Шаховской не признает в ней ни искры таланта, я не согласен с
ним, конечно, она еще не дошла и половину до той степени
совершенства, до которой могла бы достигнуть. В заключение скажу
тебе, что для одного Каратыгина порядочные люди собираются в
русский театр, несмотря на скудность трагического репертуара.
Пиши, ради бога, долго ли нам слушать, что:
Едва луч утренний нам в мраке светит ночи,
В Авлиде лишь одни отверзты наши очи10.
Прощай, мое сокровище, комнатный товарищ Одоевский сейчас
воротился с бала и шумит в передней, два часа ночи; кабы А. А.
не завтра отправлялся, я бы не так торопился и многое бы
придумал, чтобы разбить твои мысли. Еще раз прощай и полюби меня
по-старому. Обнимаю тебя от души. Ей-богу! готов бы сейчас в
ссылку, лишь бы этим купить тебе облегчение жестокой и
незаслуженной судьбы.
Верный твой
А. Грибоедов
Сноски
* ибо это значит вдаваться в драму. (фр.).
|
|
|
| |
|
