Письмо Бегичеву С. Н., 4 января 1825 -
Грибоедов А.С.
4 января <1825. Петербург>.
Друг и брат! Пишу тебе в пятом часу утра. Не спится.— Нынче день
моего рождения, что же я? На полпути моей жизни1, скоро буду
стар и глуп, как все мои благородные современники.
Вчера я обедал со всею сволочью здешних литераторов. Не могу
пожаловаться, отовсюду коленопреклонения и фимиам, но вместе с
этим сытость от их дурачества, их сплетен, их мишурных талантов
и мелких душишек. Не отчаивайся, друг почтенный, я еще не совсем
погряз в этом трясинном государстве2. Скоро отправлюсь и
надолго. Даже насчет любви моей будь беззаботен, я расхолодел,
хотя моя Людмила3 час от часу более ко мне жмется. 1 № «Сына
отечества» разгадал тебе загадку. Скажу тебе коротко, как это
все завязалось. Долго я жил уединен от всех, вдруг тоска выехала
на белый свет, куда, как не к Шаховскому? Там по крайней мере
можно гулять смелою рукою по лебяжьему пуху милых грудей etc. В
три, четыре вечера Телешова меня с ума свела, и тем легче, что в
первый раз, и сама свыклась с тем чувством, от которого я в
грешной моей жизни чернее угля выгорел4. И что для меня
заманчиво было, что соперником у меня — Милорадович, глуп,
хвастлив, идол Шаховского, который ему подличает. Оба скоты! Я
этого chevalier bavard* бесил ежедневно, возбуждал против себя
негодование всего дома, потом стрелял каким-нибудь тряпичным
подарком в Ежову, и опять мирился, и опять ссорился. Между тем
Телешова до такой степени в три недели нашей симпатии успела...
в танцах, что здесь не могли ей надивиться, всякий спрашивал ее,
отчего такая прелестная перемена? такое совершенство? А я, одаль
стоя, торжествовал; наконец у меня зашлось рифмами, которые ты,
вероятно, читал. Представь себе, с тех пор я остыл, реже вижусь,
чтоб не разочароваться. Или то меня с ног сшибло, что теперь все
так открыто, завеса отдернута, сам целому городу пропечатал мою
тайну, и с тех пор радость мне не в радость. — Рассмейся.
Брат. Ты меня зовешь в деревню. Коли не теперь, не нынешним
летом, так верно со временем у тебя поищу прибежища, не от
бурей, не от угрызающих скорбей, но 507 решительно от пустоты
душевной. Какой мир! Кем населен! И какая дурацкая его история!
Прощай, мой друг; побывай у матушки. Любовь во второй раз,
вместо чужих краев, определила мне киснуть между своими финнами.
В 15-м и 16-м году точно то же было. Теперь я пропустил славный
случай: Жоминьи хотел со мною путешествовать. Mais en attendant,
qu'il faisait ses malles, je faisais l'amour,* и он укатил один.
Получил ли ты мое письмо на днях? и каким образом не дошла до
тебя моя и Шаховского эпистола, вскоре после наводнения? Пиши,
брат, не ленись, поправь-ка черный колпак на голове, да примись
за перо. Послушай: моя тысяча лежит дома за прошлый год, выручи
ее, брат, в уплату 2300-т, или подождешь? Ты ведь замышляешь о
расширении своих владений, так монета нужна. Дениса Васильевича5
обнимай и души от моего имени. Нет, здесь нет эдакой буйной и
умной головы, я это всем твержу; все они, сонливые меланхолики,
не стоят выкурки из его трубки. Дмитрию, Александре Васильевне,
Анне Ивановне6, чадам и домочадцам
