|
|
| |
|
Письмо Бегичеву С. Н., 18 мая 1825 -
Грибоедов А.С.
18 мая 1825. Петербург.
Бесценнейший друг и брат! Ты не досадуй, что я до сих пор
позамедлил ответом на милое твое письмо, с приложением
антикритики против Дмитриева1. Ты уже, верно, из газет знаешь,
что Столыпин, с которым я в путь собирался, умер. Мы бы его
похоронили, и все тут, но вдова его ангел, а не женщина; одно
утешение находит быть со мною, это с ее стороны довольно
мечтательно, но их пол не то, что мы; сама она же говорит, что
всякая женщина, как плющ, должна обвиваться вокруг кого-нибудь и
без опоры погибнет. От меня слишком бы жестоко было лишить ее
(хоть это и не может продлиться) моего присутствия в ту самую
минуту, в которой оно необходимо, и я покудова остаюсь. Бедное
человечество! Что наши радости и что печали! Как бы то ни было,
я не долго замешкаюсь, ее со всем семейством отец, Н. С.
Мордвинов, перевезет к себе на дачу; тогда и я свободно помчусь
наконец.
Ты с жаром вступился за меня, любезный мой Вовенарг2. Благодарю
тебя и за намерение и за исполнение. Я твою тетрадку читал
многим приятелям, все ею были очень довольны, а я вдвое, потому
что теперь коли отказался ее печатать, так, конечно, не оттого,
чтобы в ней чего-нибудь недоставало. Но слушай: я привык тебя
уважать; это чувство к тебе вселяю в каждого нового моего
знакомца; как же ты мог думать, что допущу тебя до личной подлой
и публичной схватки с Дмитриевым: личной и подлой: потому что он
одною выходкою в «Вестнике Европы» не остановится, станет
писать, пачкать, бесить тебя, и ты бы наконец его прибил. И все
это за человека, который бы хотел, чтобы все на тебя смотрели
как на лицо высшего значения, неприкосновенное, друга,
хранителя, которого я избрал себе с ранней молодости, коли
отчасти по симпатии, так ровно столько же по достоинству. Ты
вспомни, что я себя совершенно поработил нравственному твоему
превосходству. Ты правилами, силою здравого рассудка и характера
всегда стоял выше меня. Да! и коли я талантом и чем-нибудь
сделаюсь известен свету, то и это глубокое, благоговейное
чувство к тебе перелью во всякого моего почитателя. — Итак,
плюнь на марателя Дмитриева, в одном только случае возьмись за
перо в мою защиту; если я буду в отдалении или умру прежде тебя
и кто-нибудь, мой ненавистник, вздумает чернить мою душу и
поступки. Теперешний твой манускрипт оставлю себе на память.
Вильгельм3 третьего дни разбудил меня в четвертом часу ночи, я
уже засыпал глубоким сном; на другой день — поутру в седьмом;
оба раза испугал меня до смерти и извинялся до бесконечности. Но
дело не шуточное!!! побранился с Львом Пушкиным, хочет драться;
вероятно, я их примирю, или сами уймутся. — Узнаешь ли ты нашего
неугомонного рыцаря?
Прощай, нынешний вечер играют в школе, приватно, без дозволенья
ценсуры, мою комедию4. Я весь день, вероятно, проведу у
Мордвиновых, а часов в девять явлюсь посмотреть на мое чадо, как
его коверкать станут. Журналисты повысились в моих глазах 5-ю
процентами, очень хлопочут за Кюхельбекера, приняли его в
сотрудники, и, кажется, удастся определить его к казенному
месту. У Шишкова5 не удалось, в почтамте тоже и в Горном
департаменте, но где-нибудь откроется щелка.
Сейчас помирил Вильгельма. С той минуты перебывало у меня 20
человек, голову вскружили. Прощай.
Обнимаю тебя и любезную Анну Ивановну. |
|
|
| |
|
