Письмо Бегичеву С. Н., 9 сентября 1825 -
Грибоедов А.С.
9 сентября 1825. Симферополь.
Друг и брат. Твои 1500 р. я получил еще перед исходом прошедшего
месяца. Объяснить тебе вполне благодарности не умею; без тебя
мой корабль остался бы на мели, пришлось бы зимовать здесь. —
Еще раз благодарю тебя, и не в последний, бог даст, свидимся, и
тогда сердечное объятие лучше всякого письма выразит тебе мое
чувство. Я тотчас не писал к тебе по важной причине, ты хотел
знать, что я с собою намерен делать, а я сам еще не знал, чуть
было не попал в Одессу, потом подумал поселиться надолго в
Соблах, неподалеку отсюдова. Наконец еду к Ермолову послезавтра
непременно, все уложено. Ну вот, почти три месяца я провел в
Тавриде, а результат нуль. Ничего не написал. Не знаю, не
слишком ли я от себя требую? умею ли писать? право, для меня все
еще загадка. — Что у меня с избытком найдется что сказать — за
это ручаюсь, отчего же я нем? Нем как гроб!!
Еще игра судьбы нестерпимая: весь век желаю где-нибудь найти
уголок для уединения, и нет его для меня нигде. Приезжаю сюда,
никого не вижу, не знаю и знать не хочу. Это продолжилось не
далее суток, потому ли, что фортепьянная репутация моей сестры
известна, или чутьем открыли, что я умею играть вальсы и
кадрили, ворвались ко мне, осыпали приветствиями, и маленький
городок сделался мне тошнее Петербурга2. Мало этого. Наехали
путешественники, которые меня знают по журналам: сочинитель
Фамусова и Скалозуба, следовательно, веселый человек. Тьфу,
злодейство! да мне невесело, скучно, отвратительно, несносно!...
И то неправда, иногда слишком ласкали мое самолюбие, знают
наизусть мои рифмы, ожидают от меня, чего я может быть не в 518
силах исполнить; таким образом, я нажил кучу новых приятелей, а
время потерял, и вообще утратил силу характера, которую начинал
приобретать на перекладных. Верь мне, чудесно всю жизнь свою
прокататься на 4-х колесах; кровь волнуется, высокие мысли
бродят и мчат далеко за обыкновенные пределы пошлых опытов;
воображенье свежо, какой-то бурный огонь в душе пылает и не
гаснет.... Но остановки, отдыхи двухнедельные, двухмесячные для
меня пагубны, задремлю либо завьюсь чужим вихрем, живу не в
себе, а в тех людях, которые поминутно со мною, часто же они
дураки набитые. Подожду, авось придут в равновесие мои замыслы
беспредельные и ограниченные способности. Сделай одолжение, не
показывай никому этого лоскутка моего пачканья; я еще не
перечел, но уверен, что тут много сумасшествия.
Прошу у тебя как милостыни: не прерывай со мною переписки, чтоб
я знал, где ты, потому что легко станется, что я по многом
странствии прямо к тебе вернусь, и тем лучше, коли ты в деревне
будешь. Адрес мой в главную квартиру генерала Ермолова.
Отчего я туда пускаюсь что-то скрепя сердце? Увидишь, что мне
там несдобровать, надо мною носятся какие-то тяжелые пары
Кюхельбекеровой атмосферы, те, которые его отовсюду выживали, и
присунули наконец к печатному станку Греча и Булгарина. Прощай,
поцелуй Анну Ивановну и ребенка и будущего на днях, когда
родится.
О Чатыр-даге и южном берегу после, со временем. Прощай, мой
бесценный Степан.
Володя пишет ко мне в Киев о полемической выходке за мою честь в
«Телеграфе», но мне никогда этого не случалось видеть. Ты,
вероятно, читал; как находишь? Да получил ли ты мое письмо еще
из Петербурга о твоей тогдашней статье в мою же защиту и как ты
принял мое мнение? Прав ли я был? Не слыхал ли чего-нибудь о
Шатилове и Алябьеве? Чем кончилось их дело?4 Пожалуйста, в
первом письме ко мне поболтай о чем-нибудь, а то скуп стал на
слова.
Давыдова памфлета5 я не получил и нет его на почте. Ты жалуешься
на журналы; стало быть, я счастлив, что с мая месяца их в глаза
не видал.
Александр Одоевский будет в Москве: поручаю его твоему
дружескому расположению, как самого себя.— Помнишь ли ты меня,
каков я был до отъезда в Персию, 519 таков он совершенно. Плюс
множество прекрасных качеств, которых я никогда не имел.
Коли зимою ворочусь в Москву, и ты там будешь, так заберусь к
Дмитрию6 в Якшино.
