Письмо Кюхельбекеру В. К., 27 ноября
1825 -
Грибоедов А.С.
27 ноября 1825.
Станица Екатериноградская.
Душа моя Вильгельм. Спешу уведомить тебя о моем житье, покудова
не народился новый месяц, а с ним и новые приключения; еще
несколько дней и, кажется, пущусь с Алексеем Петровичем в Чечню;
если там скоро утишатся военные смуты, перейдем в Дагестан, а
потом возвращусь к вам на Север. — Здесь многие или, лучше
сказать, все о тебе вспоминают: Вельяминов, с которым я до сих
пор слонялся по верхней Кабарде, Коцебу 2-ой, Цебриков, Талызин,
Устимович, Павлов etc., etc., и даже старик наш1, несмотря на
прежнюю вашу ссору, расспрашивал о тебе с бо́льшим участием.
Аттестат вышлется к тебе на днях. — Мазарович непременно бы
наградил тебя длинною эпистолиею, да, по счастию, надумывается
для важных депеш к Несельроду и комп.; мы живем в одной комнате,
я у него под носом то курю, то стреляю; впрочем, скоро
расстанемся, я в горы, а он через, обратно в Тифлис. — Ты был в
родах в тот раз, как приписал мне строчки две в письме
Одоевского, что же произвел? Пришли прочесть, дай мне быть
восприемником, несмотря, что мы в разлуке.
Меня слишком лениво посещает вдохновение, теперь о том и
помышлять нечего, развлечение беспрестанное; Бегичев в последнем
письме утешает меня законом упругости, что пружина на время
сжатая, коль скоро исчезнет препятствие, с большим порывом
отпрянет и на свободе сильнее будет действовать, а я полагаю,
что у меня дарование вроде мельничного колеса, и коли дать ему
волю, так оно вздор замелет; право, милый мой Вильгельм, не
знаю, с кем я умом поделился, но на мою долю осталось немного.
Помоги тебе бог, будь меня достойнее во мнении друзей и
недругов. Кстати о достоинстве: какой наш старик чудесный, не
взирая на все об нем кривые толки; вот уже несколько дней, как я
пристал к нему вроде тени; но ты не поверишь, как он
занимателен, сколько свежих мыслей, глубокого познания людей
всякого разбора, остроты рассыпаются полными горстями, ругатель
безжалостный, но патриот, высокая душа, замыслы и способности
точно государственные, истинно русская, мудрая голова. По
долговременной отлучке я ему еще лучше узнал цену. Это не
помешает мне когда-нибудь с ним рассориться, но уважения моего
он ни в каком случае утратить не может.
Дела здешние были довольно плохи, и теперь на горизонте едва
проясняется. Кабарду Вельяминов усмирил, одним ударом свалил
двух столпов вольного, благородного народа. Надолго ли это
подействует? Но вот как происходило. Кучук Джанхотов в здешнем
феодализме самый значительный владелец, от Чечни до Абазехов
никто не коснется ни табунов его, ни подвластных ему ясырей, и
нами поддержан, сам тоже считается из преданных русским. Сын
его, любимец Алексея Петровича, был при посольстве в Персии, но,
не разделяя любви отца к России, в последнем вторжении
закубанцев был на их стороне, и вообще храбрейший из всех
молодых князей, первый стрелок и наездник и на все готовый, лишь
бы кабардинские девушки воспевали его подвиги по аулам. Велено
его схватить и арестовать. Он сам явился по приглашению в
Нальчикскую крепость, в сопровождении отца и других князей. Имя
его Джамбулат, в сокращении по-черкесски Джамбот. Я стоял у
окна, когда они въезжали в крепость, старик Кучук, обвитый
чалмою, в знак того, что посетил святые места Мекку и Медину,
другие не столько знатные владельцы ехали поодаль, впереди
уздени и рабы пешие. Джамбот в великолепном убранстве, цветной
тишлай сверх панциря, кинжал, шашка, богатые седло и за плечами
лук с колчаном. 524 Спешились, вошли в приемную, тут объявлена
им воля главнокомандующего. Здесь арест не то, что у нас, не
скоро даст себя лишить оружия человек, который в нем всю честь
полагает. Джамбот решительно отказался повиноваться. Отец
убеждал его не губить себя и всех, но он был непреклонен;
начались переговоры; старик и некоторые с ним пришли к
Вельяминову с просьбою не употреблять насилия против несчастного
смельчака, но уступить в сем случае было бы несогласно с пользою
правительства. Солдатам велено окружить ту комнату, где засел
ослушник; с ним был друг его Канамат Касаев; при малейшем
покушении к побегу отдан был приказ, чтобы стрелять. Я, знавши
это, заслонил собою окно, в которое старик отец мог бы всё
видеть, что происходило в другом доме, где был сын его. Вдруг
раздался выстрел. Кучук вздрогнул и поднял глаза к небу. Я
оглянулся. Выстрелил Джамбот, из окна, которое вышиб ногою,
потом высунул руку с кинжалом, чтобы отклонить окружающих,
выставил голову и грудь, но в ту минуту ружейный выстрел и штык
прямо в шею повергли его на землю, вслед за этим еще несколько
пуль не дали ему долго бороться со смертию. Товарищ его прыгнул
за ним, но середи двора также был встречен в упор несколькими
выстрелами, пал на колена, но они были раздроблены, оперся на
левую руку и правою успел еще взвести курок пистолета, дал
промах и тут же лишился жизни.
Прощай, мой друг; мне так мешали, что не дали порядочно
досказать этой кровавой сцены; вот уже месяц, как она
происходила, но у меня из головы не выходит. Мне было жаль не
тех, которые так славно пали, но старца отца. Впрочем, он
остался неподвижен и до сих пор не видно, чтобы смерть сына на
него сильнее подействовала, чем на меня. Прощай еще раз.
Кланяйся Гречу и Булгарину.
