Письмо из Бреста Литовского к издателю
<«Вестника Европы»> -
Грибоедов А.С.
(1814)
Июня 26-го дня 1814 г. Брест.
Позвольте доставить вам некоторое сведение о празднике, который
давали командующему кавалерийскими резервами, генералу
Кологривову, его офицеры. Издатель «Вестника Европы» должен в
нем принять участие; ибо ручаюсь, что в Европе не много
начальников, которых столько любят, сколько здешние кавалеристы
своего.
Поводом к празднеству было награждение, полученное генералом
Кологривовым: ему пожалован орден святого Владимира I степени.
Неподражаемый государь наш на высочайшей степени славы, среди
торжества своего в Париже, среди восторгов удивленного света,
среди бесчисленных и беспримерных трофеев, помнит о ревностных,
достойных чиновниках и щедро их награждает. При первом
объявлении о монаршей милости любимому начальнику приближенные
генерала условились торжествовать радостное происшествие и
назначили на то день 22 июня. День был прекрасный, утро, смею
сказать, пиитическое.
Так день желанный воссиял,
И к генералу строй предстал
Пиитов всякого сословья;
Один стихи ему кладет
В карман, другой под изголовье;
А он — о доброта! какой примеров нет —
Все оды принимает,
Читает их и не зевает.—
Нет; он был тронут до глубины сердца и, подобно всем, дивился,
сколько стихотворцев образовала искренняя радость. Вот
приглашение, которое он получил ото всего дежурства:
Вождь, избранный царем
К трудам, Отечеству полезным!
Се новым грудь твою лучом
Монарх наш озаряет звездным.
Державный сей герой,
Смирив крамолу
И меч склоняя долу,
Являет благость над тобой,
Воспомянув твои заслуги неиссчетны:
Тогда как разрушал он замыслы наветны
И ты перуны закалял,
От коих мир весь трепетал;
Тобою внушены кентавры,
Что ныне пожинали лавры
И в вихре смерть несли врагам.
Царь помнит то — и радость нам!
Скорее осушим, друзья, заздравны чаши!
А ты приди, узри, вкуси веселья наши
Меж окружающих сподвижников твоих,
Не подчиненных зри — друзей, сынов родных.
В кругу приверженцев, в кругу необозримом,
Ты радость обретешь в сердцах,
Во взорах, на устах,
Блаженно славным быть, блаженней быть любимым!
Все это происходило в версте от Бреста, на даче, где генерал
имеет обыкновенное пребывание. Множество офицерства явилось с
поздравлениями; потом поехали на место, где давали праздник,—
одни, чтобы посмотреть, другие, чтоб докончить нужные
приуготовления.
Есть в Буге остров одинокой;
Его восточный мыс
Горою над рекой навис,
Заглох в траве высокой
(Преданья глас такой,
Что взрыты нашими отцами
Окопы, видные там нынешней порой;
Преданье кажется мне сказкой, между нами,
Хоть верю набожно я древности седой;
Нет, для окопов сих отцы не знали места,
Сражались, били, шли вперед,
А впрочем, летописи Бреста
Пусть <Каченовский>* разберет);
Усадьбы, города, и селы,
И возвышенности, и долы
С горы рисуются округ,
И стелется внизу меж вод прекрасный луг.
На сем избранном месте,
При первой ликованья вести,
Подъялись сотни рук;
Секир и заступов везде был слышен стук.
Едва ль румянила два раза свод небесный
Аврора утренней порой —
Все восприяло вид иной,
Вид новый, вид прелестный,
Творенье феиной руки.
Где были насыпи — пестрелись цветники,
А где темнелись кущи —
Явились просеки, к веселию ведущи,
К красивым убранным шатрам,
Раскинутым небрежно по холмам.
В средине их, на возвышенье,
Стояли светлые чертоги угощенья;
Из окон виден их
В лугу разбитый стан для воинов простых.
На теме острова был к небу флаг возвышен,
Чтоб знак веселия узреть со всех сторон,
И жерлов ряд постановлен,
Чтоб радости отзыв везде был слышен.
На скате ж, где приступен вал,
Один лишь вход удобный,
И город где являл
Картине вид подобный,
Воздвигнули врата искусною рукой
Из копий, связанных цветами,
И укрепили их в полкруге над столпами,
Унизанными осоко́й.
Любовь врата соорудила;
Сама природа убрала;
Подзорами оружие снабдило;
Потом веселость в них вошла.
В три часа пополудни все приглашенные на праздник офицеры
съехались; все с нетерпением ожидали прибытия генерала. Наконец
вздернутый кверху флаг и пушечные залпы возвестили приближение
его. Он ехал верхом, сопровождаемый более 50 офицеров. Мне было
весьма хотелось описать вам в стихах блеск сего шествия, блеск
воинских нарядов; к несчастию, никак не мог прибрать рифмы для
лядунок и киверов; итак, пусть будет это в прозе. Но то, чего не
в силах выразить никакая поэзия, была встреча генерала на мосту,
нарочно для сего дня наведенном, где он, при громе пушек и
нескольких оркестров, при радостных восклицаниях, с восторгом
был принят военными хозяевами и гостями. Слезы душевного
удовольствия полились из глаз его и всех предстоящих. Он
несколько времени стоял безмолвен, 350 удивлен, обрадован,
растроган, потом взошел или, лучше сказать, внесен был
окружающею толпою в триумфальные врата.
Сей вход отличиям условным был рубёж;
Но случай подшутил, и что ж? —
Кто чином высшим украшался,
И доблестями тот отличней всех являлся.—
Взошед в галерею, он был еще приветствуем стихами; но я их здесь
не помещу оттого, что не спросился у кавалериста — сочинителя.
Потом генерал пошел на возвышение и несколько времени восхищался
редкими живописными видами. — На валу шатры, кои белелись между
березками; у подошвы горы луг, где разбит был лагерь; река Буг,
обтекающая все место празднества; местечко Тересполь и другие
селения в отдаленности; толпа народа на мостах и на берегу,
взирающего с удивлением на пышный, невиданный им праздник,— все
пленяло взор наблюдателя, все приводило в изумление. Вдруг
запели на сей случай сочиненную солдатскую песнь, и разгласилось
на лугу троекратно ура! После чего все были созваны к обеду:
столы в галерее и в палатках были накрыты на 300 кувертов.
Уж запахом к себе манили яства,
Литавры грянули! — и новые приятства,
Обед сближает всех,
С ним водворяется в собранье сто утех,
Веселость, откровенность,
Любезность, острота, приязнь, непринужденность —
И, словом вам сказать,
Все радости сошлись нас угощать.
Когда ж при трубах, барабанах
Заискрилось шампанское в стаканах,
Венгерское густое полилось,
Бургонское зарделось,—
У всякого лицо от нектара краснелось;
Но стихотворец тут перо свое хоть брось.
Признаться, моя логика велит лучше пить вино, чем описывать, как
пьют, и кажется, что она хоть гусарская, но справедливая. Не
буду также вам говорить о различных сластях и пышностях стола,
который, само собою разумеется, был весьма великолепен; 300
человек генералов, штаб и обер-офицеров были угощены нельзя
лучше, нельзя роскошнее, нельзя веселее.
И гости все едва ли
Из-за обеда встали,
Взялись за песни, остроты́;
Тут излияния сердечны
Рекою полились: все в радости беспечны!
Болтливость пьяного есть признак доброты;
Пииты же, как искони доселе,
Всех более шумели,
Не от вина, нет,— на беду,
Всегда они в чаду:
Им голову кружи́т другое упоенье —
Сестер парнасских вдохновенье.
Не думайте, однако ж, чтоб забвение всего овладело шумным
обществом; нет, забывали важные дела, скуку, горести,
неприятности, но не забывали добродетель; она сопутница чистой
радости; и в сии часы, когда сердце всякого было на языке и душа
отверзта для добрых впечатлений, открылась подписка в пользу
гошпиталя и бедных всякого звания. На сей предмет собрано 6500
рублей.
Так посвящали мы — честь нашему собранью! —
Забавам час, другой же состраданью.
Время было тихое, благоприятное для прогулки. Серая мгла,
нависшая на небе, предохранила от летнего жара; все рассыпались
по валу. Между тем пушечная пальба, хоры музыкантов и
песельников не умолкали ни на пять минут. Мало-помалу стало
смеркаться, и под вечер пригласили всех на противуположную
сторону острова; зрители были чрезвычайно удивлены, когда,
проходя не весьма большое расстояние, все в глазах их
переменилось: исчез ли за кустами и пригорками шатры, галерея и
все место празднества; явилась природа в дикости: грозные утесы,
глубокие рвы, по ту сторону реки сельская картина, луга и рощи
возбуждали приятное удивление, прежние сцены казались призраком.
К общей радости, нашли там множество дам, которых присутствие,
конечно, есть первое украшение всякого праздника.
Их взоры нежные шумливость укрощают
И грустные сердца к веселью возбуждают.
Несколько ракет известили начало фейерверка. Он был прекрасный и
продолжительный. Между многими разнообразностями искусственного
огня горело вензелевое имя генерала и Владимирская звезда.
Амфитеатр, 352 где сидели зрители, сделан был из уступов горы.
При выходе оттуда весь остров был уже иллюминован. Дамы и
офицеры смешались вместе; в галерее начались танцы; в полночь
был ужин. Генерал до рассвета принимал участие в празднике;
потом возвратился домой, сопровождаемый теми же чувствами, теми
же отголосками любви и приверженности, с какими был встречен. Он
в сей день являл любезного начальника, приятного гостя и
чувствительного человека. Есть праздники, которые на другой же
день забывают оттого, что даются без цели или цель их пустая. В
столицах виден блеск, в городах полубоярские затеи; но
праздник,в коем участвует сердце, который украшали приязнь,
благотворительность и другие душевные наслаждения, — такой
праздник оставляет по себе надолго неизгладимые воспоминания.
Философы в ученом заточенье,
Защитники уединенья,
Наш посетите стан, когда вам есть досуг.
Здесь узрите вы дружный, братский круг,
Начальника, отца обширного семейства.
Коль надобно — на смерть идут;
Не нужно — праздники дают.
У вас как будто чародейство:
От книг нейдете вы на час,
Минута дорога для вас;
А мы на дней не ропщем скоротечность;
Они не истекут, доколе мы живем;
А там настанет вечность,
Так дней не перечтем.
Моя одна забота, чтобы праздники чаще давались. Нам стоит 10 000
рублей, кроме фейерверка. Кончая мою реляцию, желаю вам так же
веселиться, как я веселился 22-го июня.
С истинным почтением честь имею и проч.
Александр Грибоедов.
P. S. Посылаю вам 1000 рублей для бедных, которых так много
после пожара Москвы. В отдаленности от любезного отечественного
края нам неизвестно, какие частные лица наиболее терпят от
бедности. Полагаемся на вас. Конечно, заступник неимущих лучше
всех знает, кому нужна помощь.
