Вползываем в странноприимную хату, где действительно очень
странно принимают. Холод, спрашиваем дров. Нет, а кругом лес. У
ветхого инвалида покупаем дорого охапку. Затапливаем, от дыму
задыхаемся. Истопили, угар смертельный и морозно по-прежнему.
Спрашиваем корму для себя и для лошадей,— ничего съестного. 419
Наконец является маленький, глупенький доктор, с хлыстиком,
вертится на одной ножке и объявляет, что мы в «политическом
госпитале» (в мефитическом: от сырости запах претяжелый), что
нашу комнату иногда заливает вода по колена, что срок сидения
зависит от комиссара. Докторишка исчез, и я от угара проболел 24
часа. Явился комиссар, как смерть, курносый.
«Спасите. Карантин ваш очень мудро устроен, чтобы чумы далее не
пропускать: потому что она с теми, которых постигнет здесь,
непременно похоронится, потому что от холоду смерть, от дыму
смерть, от угару смерть (да и сам комиссар, как смерть,
курносый,— мы его наконец видели), но Бебутов и я не чумные, не
прикажите морить...»
