|
Iniquitas partis adversae justum
bellum ingerit*.
Я читал в «Сыне отечества» балладу «Ольга» и на нее критику, на
которую сделал свои замечания.
Г-ну рецензенту не понравилась «Ольга»: это еще не беда, но он
находит в ней беспрестанные ошибки против грамматики и логики,—
это очень важно, если только справедливо; сомневаюсь, подлинно
ли оно так, дерзость меня увлекает еще далее: посмотрю, каков
логик и грамотей сам сочинитель рецензии!
Г. Жуковский, говорит он, пишет баллады, другие тоже;
следовательно, эти другие или подражатели его, или завистники.
Вот образчик логики г. рецензента. Может быть, иные не одобрят
оскорбительной личности его заключения; но в литературном быту
то ли делается? — Г. рецензент читает новое стихотворение; оно
не так написано, как бы ему хотелось; за то он бранит автора,
как ему хочется, называет его завистником и это печатает в
журнале и не подписывает своего имени. — Все это очень
обыкновенно и уже никого не удивляет.
Грамматика у г. рецензента своя, новая и сродни его логике; она,
например, никак не допускает, чтоб
Рать под звон колоколов
Шла почить от всех трудов.
Вступать в город под звон колоколов, плясать под музыку. — Так
говорится и пишется и утверждено постоянным употреблением, но г.
рецензенту это не нравится: стало быть, грамматически
неправильно.
Между тем уважим прихоти рецензента, рассмотрим по порядку все,
что ему не нравится.
Во-первых, он не жалует баллад и повторяет сказанное в одной
комедии, что «одни только красоты поэзии могли до сих пор
извинить в сем роде сочинений странный выбор предметов».
Странный выбор предметов, т. е. чудесное, которым наполнены
баллады,— признаюсь 358 в моем невежестве: я не знал до сих пор,
что чудесное в поэзии требует извинения.
В «Ольге» г. рецензенту не нравится, между прочим, выражение
рано поутру; он его ссылает в прозу: для стихов есть слова
гораздо кудрявее*.
Также ему не по сердцу восклицание ах!, когда оно вырывается от
души в стихах:
Изменил ли друг любезный!
Умер ли, ах! я умру.
В строфе, в которой так живо описано возвращение
воинов-победителей в отеческую страну:
На сраженье пали шведы,
Турк без брани побежден,
И, желанный плод победы,
Мир России возвращен,
И на родину с венками,
С песньми, с бубнами, с трубами
Рать под звон колоколов
Шла почить от всех трудов.
Слово турк, которое часто встречается и в образцовых одах
Ломоносова, и в простонародных песнях, несносно для верного
слуха г. рецензента, также и сокращенное: с песньми. Этому горю
можно бы помочь, стоит только растянуть слова; но тогда должно
будет растянуть и целое; тогда исчезнет краткость, чрез которую
описание делается живее; и вот что нужно г. рецензенту: его
длинная рецензия доказывает, что он не из краткости бьется.
Далее он изволит забавляться над выражением: слушай, дочь —
«подумаешь,— замечает он,— что мать хочет бить дочь». Я так
полагаю, и, верно, не один, что мать просто хочет говорить с
дочерью. 359
Еще не нравятся г. рецензенту стихи:
...В Украйне дальной
Если клятв не чтя своих,
Обошел налой венчальной
Уж с другою твой жених.
Он находит, что проза его гораздо лучше:
Может быть, неверный
В чужой земле Венгерской
Отрекся от своей веры
Для нового брака.
Так переводит он из Бюргера; не видно между тем, почему это
хорошо, а русские стихи дурны. Притом г. рецензенту никак не
хочется, чтобы налой, при котором венчаются, назывался налоем
венчальным. Но он час от часу прихотливее: в ином месте эпитет
слезный ему кажется слишком сухим, в другом тон мертвеца слишком
грубым. В этом, однако, и я с ним согласен; поэт не прав; в наш
слезливый век и мертвецы должны говорить языком романическим.
Nous avons tout changé, nous faisons maintenant la médecine
d'une méthode toute nouvelle*. Вот как в балладе
любовник-мертвец говорит с Ольгой:
«Мы лишь ночью скачем в поле;
Я с Украйны за тобой:
Поздно выехал оттоле,
Чтобы взять тебя с собой».
«Ах, войди, мой ненаглядный!
В поле свищет ветер хладный;
Здесь в объятиях моих
Обогрейся, мой жених!»
* * *
«Пусть он свищет пусть колышет,
Что до ветру мне? Пора!
Ворон конь мой к бегу пышет,
Мне нельзя здесь ждать утра.
Встань, ступай, садись за мною,
Ворон конь домчит стрелою,
Нам сто верст еще: пора
В путь до брачного одра».
* * *
«Где живешь? скажи нелестно:
Что твой дом? велик? высок?»
«Дом землянка». — «Как в ней?» — «Тесно».
«А кровать нам?» — «Шесть досок».
«В ней уляжется ль невеста?»
«Нам двоим довольно места».
Стих: «В ней уляжется ль невеста?» заставил рецензента стыдливо
потупить взоры; в ночном мраке, когда робость любви обыкновенно
исчезает, Ольга не должна делать такого вопроса любовнику, с
которым готовится разделить брачное ложе? — Что же ей? предаться
тощим мечтаниям любви идеальной? — Бог с ними, с мечтаниями;
ныне в какую книжку ни заглянешь, что ни прочтешь, песнь или
послание, везде мечтания, а натуры ни на волос.
Ольга встала, вышла, села
На коня за женихом,
Обвила ему вкруг тела
Руки белые кольцом.
Мчатся всадник и девица
Как стрела, как пращ, как птица,
Конь бежит, земля дрожит,
Искры бьют из-под копыт.
Эта прекрасная строфа, сверх чаяния, понравилась и г.
рецензенту; он только замечает,что поэт дал слову пращ значение
ему несвойственное; — наконец, исписав 17 страниц, г. рецензент
дописался до замечания справедливого. Скажу только, что слово
пращ в таком смысле, как оно принято в «Ольге», находится также
в одном месте у г. Жуковского:
От стука палиц, свиста пращей
Далече слышен гул дрожащий.
Стихотворения Жуковского, т. 1, стр. 107.
Потом г. рецензент от нечего делать предлагает несколько
вопросов для решенья,— от нечего делать, говорю я: потому что он
мог легко бы сам себе на них отвечать, например, в стихах:
Наскакал в стремленье яром
Конь на каменный забор.
С двери вдруг, хлыста ударом,
Спали петли и запор.
Он спрашивает: что такое наскакал на забор? Всякий грамотный и
неграмотный русский человек знает, что наскакал на забор значит:
примчался во всю прыть к забору. — «С какой двери (продолжает
он) спали петли» и пр.— С той же, на которую в переводе у г.
рецензента: седок поскакал, опустив узду. Далее в стихах:
На дыбы конь ворон взвился,
Диким голосом заржал,
Стукнул в землю — провалился
И навеки с глаз пропал.
Рецензент спрашивает: с чьих глаз? — Такие вопросы заставляют
сомневаться, точно ли русский человек их делает. Он свою
рецензию прислал из Тентелевой деревни Санкт-Петербургской
губернии; нет ли там колонистов? не колонист ли он сам? — В
таком случае, прошу сто раз извинения. — Для переселенца из
Немечины он еще очень много знает наш язык. Но к концу рецензент
делается чрезвычайно весел. Ему не нравится, что
Ольга в страхе, без ума,
Неподвижна и нема,
и он хочет ее уронить. — Да, да! — ведь у Бюргера,— говорит он,—
могла же она упасть и лежать. Надобно ее непременно уронить.
Куда девалась ваша стыдливость, г. рецензент. Но за этим следует
замечание, которое похоже на дело. В балладе адские духи
припевают погибшей Ольге:
С богом в суд нейди крамольно,
Скорбь терпи, хоть сердцу больно,
Казнена ты во плоти.
Грешну душу бог прости.
Точно, не шло бы адским духам просить бога о помиловании грешной
души, хотя это и у Бюргера так, однако три первые стиха,
по-моему, более походят на злобные укоризны, на иронию, чем на
проповедь, вопреки г. рецензенту; но, видно, участь моя ни в чем
с ним не соглашаться. Его суждения мне не кажутся довольно
основательными, а у меня есть маленький предрассудок, над
которым он, верно, будет смеяться: например, я думаю, что тот,
кто взял на себя труд сверять русский перевод с немецким
подлинником, должен, между прочим, хорошо знать и тот и другой
язык. Конечно, г. рецензент признает это излишним, ибо кто же
сведущий в русском языке переведет с немецкого:
Rasch auf ein eisern Gitterthor
Gings mit verhängtem Zügel,
т. е. «пустился во весь опор на железные решетчатые ворота».
Кто переведет это таким образом, как г. рецензент: «быстро на
железную решетчатую дверь поскакал (седок), опустив узду». Так
точно французское: ventre à terre* можно перевести брюхом по
земле.
У Бюргера Ленора говорит:
Verloren ist verloren**.
А Ольга в русской балладе:
Нет надежды, нет как нет!
Рецензент кричит: Нет! не то! не то! не то! Надлежало сказать:
то, то, именно то, не может быть проще и вернее, не может быть
иначе. Но если верить г. рецензенту, он сам по себе не
вооружился бы против Ольги, взыскательные неотвязчивые читатели
его окружают. Они заставили его написать длинную критику. Жалею
я его читателей; но не клеплет ли он на них? — В противном
случае, зачем было говорить с ними так темно: «Что касается до
меня, то я, право, ничего бы не нашел сказать против этих
стихов, кроме того, что, так сказать, нейдут в душу». Такой
нескладный ответ, натурально, никого не удовлетворит: с
неугомонными читателями надобно было поступить простее; надобно
было сказать им однажды навсегда: «Государи мои! не будем
толковать о поэзии! она для нас мудреная грамота, а примитесь за
газеты». Читатели бы отстали, а бесполезная и оскорбительная
критика в журнале не наполнила бы 22-х страниц.
Но нет! г. рецензент не мог отговориться: судить криво, бранить
— какое невинное удовольствие! Как 363 отказать себе в этом?
притом же писать для того, чтобы находить одно дурное в
каком-либо творении,— подвиг немного трудный: стоит только
запастись бумагой, присесть и писать до тех пор, доколе не
наскучит; надоело: кончить, и выйдет рецензия вроде той, которая
сделана на «Ольгу».— Может быть, иные мне не вдруг поверят; для
таких опыт — лучшее доказательство.
Переношусь в Тентелеву деревню и на минуту принимаю на себя вид
рецензента, на минуту, и то, конечно, за свои грехи. Около меня
лежат разные сочинения в стихах и в прозе, ко мне, будто
невзначай, попалась в руки «Людмила». Читаю и на первом стихе
второго куплета остановляюсь:
Пыль туманит отдаленье.
Можно сказать: пыль туманит даль, отдаленность, но и то слишком
фигурно, а отдаление просто значит, что предмет удаляется; если
принять, что пыль туманит отдаленье, можно будет сказать, что
она туманит удаленье и приближенье. Но засим следует:
Светит ратных ополченье.
Теперь я догадываюсь: отдаленье поставлено для рифмы. О, рифма!*
Далее:
Где ж, Людмила, твой герой?
Слишком напыщенно.
Где твоя, Людмила, радость?
Ах! прости, надежда-сладость.
Надежда-сладость — Опять-таки для рифмы! Одно существительное
сливают с другим для того, чтоб придать ему понятие, которое не
заключается в нем необходимо. Например, девица-краса,
любовник-воин, но надежда — всегда сладость. — Далее мать
говорит дочери:
Мертвых стон не воскресит.
А дочь отвечает:
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не призвать минувших дней;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что прошло — невозвратимо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Возвращу ль невозвратимых?
Мне кажется, что они говорят одно и то же, а намерение поэта —
заставить одну говорить дело, а другую то, что ей внушает
отчаяние. Вообще, как хорошенько разобрать слова Людмилы, они
почти все дышат кротостью и смирением, за что ж бы, кажется, ее
так жестоко наказывать? Должно думать, что за безрассудные
слова, ибо под концом усопших хор ей завывает:
Смертных ропот безрассуден,
Час твой бил — и пр.
Но где же этот ужасный ропот, который навлек на нее гнев
всевышнего? Самая богобоязненная девушка скажет то же, когда
узнает о смерти своего любезного. Царь небесный нас забыл — вот
самое сильное, что у ней вырывается в горести, но при первом
призраке счастия, когда она мертвеца принимает за своего жениха,
ее первое движение благодарить за то бога, и вот ее слова:
Знать трону́лся царь небесный
Бедной девицы тоской!
Неужели это так у Бюргера? Раскрываю «Ленору». Вот как она
говорит с матерью:
O Mutter! Mutter! was mich brennt,
Das lindert mir kein Sakrament.
Kein Sakrament mag Leben
Den Todten wieder geben *.
Извините, г-н Бюргер, вы не виноваты! Но возвратимся к нашей
Людмиле. Она довольно погоревала, довольно поплакала, наступает
вечер.
И зерцало зыбких вод,
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны.
Облеченны вместо облечены нельзя сказать; это маленькая ошибка
против грамматики. О, грамматика, и ты тиранка поэтов! Но чу!
бьет полночь! К Людмиле крадется мертвец на цыпочках, конечно,
чтоб никого не испугать.
Тихо брякнуло кольцо,
Тихим шепотом сказали:
Все в ней жилки задрожали,
То знакомый голос был,
То ей милый говорил:
«Спит иль нет моя Людмила,
Помнит друга иль забыла?» и так далее.
Этот мертвец слишком мил; живому человеку нельзя быть любезнее.
После он спохватился и перестал говорить человеческим языком, но
все-таки говорит много лишнего, особенно, когда подумаешь, что
ему дан краткий, краткий срок и миг страшен замедленья.
Мы коней своих седлаем,
Темны кельи покидаем.
Такие стихи
Хотя и не варяго-росски,
Но истинно немного плоски.
И не прощаются в хорошем стихотворении.
Поздно я пустился в путь,
Ты моя — моею будь!
К чему приплетен последний стих?
Способ, который употребляет мертвец, чтоб уговорить Людмилу за
собою следовать, очень оригинален:
Чу! совы пустынной крики!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Едем, едем . . . . . . . . . .
Кажется, что крик сов вовсе не заманчив и он должен бы удержать
Людмилу от ночной поездки. И это чу! слишком часто повторяется:
Чу! совы пустынной крики!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чу! полночный час звучит.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чу! в лесу потрясся лист!
Чу! в глуши раздался свист!
Такие восклицания надобно употреблять гораздо бережнее; иначе
они теряют всю силу. Но в «Людмиле» есть слова, которые
преимущественно перед другими повторяются. Мертвец говорит:
Слышишь! пенье, брачны лики!
Слышишь! борзый конь заржал,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
.
Слышишь! конь грызет бразды!
А Людмила отвечает:
Слышишь? колокол гудит!
Наконец, когда они всего уже наслушались, мнимый жених Людмилы
признается ей, что дом его гроб и путь к нему далек. Я бы,
например, после этого ни минуты с ним не остался; но не все
видят вещи одинаково. Людмила обхватила мертвеца нежною рукой и
помчалась с ним:
Скоком, лётом по долинам. —
Доро́гой спутник ее ворчит сквозь зубы, что он мертвый и что:
Путь их к келье гробовой.
Эта несообразность замечена уже рецензентом «Ольги». Но что ж?
Людмила, верно, вскрикнула, обмерла со страху? Она спокойно
отвечает:
Что до мертвых? что до гроба?
Мертвых дом — земли утроба.
Впрочем, доро́гой Людмиле довольно весело: ей встречаются
приятные тени, которые
Легким, светлым хороводом
В цепь воздушную свились.
И вкруг ее:
Поют воздушны лики,
Будто в листьях повилики
Вьется легкий ветерок,
Будто плещет ручеек
Потом мертвец опять сбивается на тон аркадского пастушка и
говорит своему коню:
Чую ранний ветерок.
Но пусть Людмила мчится на погибель; не будем далее за нею
следовать.
______
Чтоб не нагнать скуки на себя, ни на читателя, сбрасываю с себя
маску привязчивого рецензента и в заключение скажу два слова о
критике вообще. Если разбирать творение для того, чтобы
определить, хорошо ли оно, посредственно или дурно, надобно
прежде всего искать в нем красот. Если их нет — не стоит того,
чтобы писать критику; если ж есть, то рассмотреть, какого они
рода? много ли их или мало? Соображаясь с этим только, можно
определить достоинство творения. Вот чего рецензент «Ольги» не
знает или знать не хочет.
<Июль 1816>
Сноски
* Несправедливость противной стороны вызывает справедливую войну
(лат.).
* Он вообще непримиримый враг простоты; не знаю, как ускользнули
от его критики дышащие пиитическою простотою стихи:
Так весь день она рыдала,
Божий промысел кляла,
Руки белые ломала,
Черны волосы рвала.
И стемнело небо ясно,
Закатилось солнце красно,
Все к покою улеглись,
Звезды яркие зажглись.
(Примеч. А. С. Грибоедова.)
* Мы все изменили, мы лечим теперь по совершенно новому методу
(фр.).
* во весь опор (фр.).
** Утрачено — значит утрачено (нем.).
* Читатели не должны быть в заблуждении насчет сих резких
замечаний: они сделаны только в подражание рецензенту «Ольги».
(Примеч. А. С. Грибоедова.)
*
О мать, мать! То, что жжет меня,
Никакая святыня не может утолить,
Никакая святыня не может жизнь
Вернуть мертвецу (нем.). |
