|
III
28 апреля 1858 г.
Первое знакомство с Жандром. - Внешний вид сенатора. -
"Притворная неверность". - Впечатление на публику от ареста
Грибоедова. - Жандр о ночных визитах к нему арестованного
Грибоедова. - Новые подробности ареста. - Участие А. П.
Ермолова. - Похищение пакета с бумагами Грибоедова через М. С.
Алексеева. - Участие караульного офицера. - Содержание бумаг. -
Прогулки днем по Петербургу арестованного Грибоедова. - Участие
Ивановского. - Обход заключенных в Главном штабе генералом
Потаповым. - Грибоедов со штыком часового у Жандра. - Объяснение
дружбы Грибоедова с Булгариным. - Новые подробности смерти
Грибоедова. - Слова Грибоедова при назначении посланником. -
Последние проводы его из Петербурга. - Эпиграмма на М.
Дмитриева. - Совет Жандра познакомиться с И. И. Сосницким, и П.
А. Каратыгиным. - Об увлечении Грибоедова Телешевой. - Покупка
автором "Русской Талии" и "Сына отечества" за 1825 год. -
Болезнь Смирнова.
28 апреля, часов около 10 утра, я в первый раз позвонил у двери
сенатора Андрея Андреевича Жандра, вслед за тем отдал
отворившему мне человеку, для передачи сенатору,
рекомендательное о мне письмо Степана Ники- тича Бегичева и не
более полуторы минут ждал приема: боковая из швейцарской дверь
отворилась... "Пожалуйте". Я вошел в кабинет. Очень понятно,
почему я был принят так скоро: в письме Степана Никитича,
которое было доставлено мне стариком несколько месяцев тому
назад незапечатанное, находилось благодетельное для меня
выражение, отворявшее мне все двери: "Родственник Грибоедова",
и, кроме того, следующие, очень мне памятные строки: "Я знаю
Смирнова давно и даже позволил ему снять копии со всей переписки
со мной Грибоедова. Сообщишь ли ты ему что-нибудь или нет - твоя
воля, но за честность его побуждений и характера я вполне
ручаюсь". Бегичев подобных слов не напишет даром.
У самых дверей кабинета меня встретил высокий, очень высокий,
сухой, как скелет, старик, одетый в узенькое темно-коричневого
цвета пальто, которое только увеличивало или, по крайней мере,
выказывало всю его худобу. Голова у этого старика редькой,
корнем вверх, лицо все в морщинах, маленькие серые глаза смотрят
умно и серьезно, и вся фигура была бы строгая и серьезная, если
бы ее не смягчала ласковая, добрая улыбка. Я отрекомендовался.
Жандр дружески протянул мне руку, усадил меня в громадные,
старофасонные, может быть, настоящие "вольтеровские" кресла и
начал читать письмо.
- Давно ли видели вы Степана Никитича? - обратился он ко мне с
вопросом, окончивши чтение.
- Прошлой осенью. Я прожил у него более недели в его тульской
деревне Екатерининском.
- Здоров он?
- По крайней мере, при мне был здоров.
- По-нашему... - старик улыбался. - Мы с ним недалеко друг от
друга ушли: ему должно быть...
- 72 года, - докончил я.
- А мне скоро 70. Мы перед вами, людьми нового поколения,
похвастать можем. Я, например, несмотря на мои годы, никак не
могу пожаловаться на здоровье: я человек сухой, легкий,
воздержный, редко бываю болен. Всякий божий день я иду из Сената
пешком; разумеется, за мной едет карета... на всякий случай; оно
лучше, знаете. Давно вы приехали?
- Вчера утром.
- Надолго?
- Как бог даст. Цель моей поездки уже известна вашему
превосходительству из письма Степана Никитича. Если позволите, я
расскажу вам ее коротко, но несколько подробней.
Я сказал все, что мне было нужно, и кончил словами: "Многое
зависит от вашего превосходительства. Я не скрываю от вас, что
вы были одной, и, может быть, даже главной, целью моей поездки.
Позвольте мне надеяться, что вы не откажете мне в содействии..."
- Не думаю, чтобы мое содействие принесло вам большую пользу...
Меня слегка покоробило.
- У меня нет ни одной строки Грибоедова... Было одно письмецо,
да и то выпросил Булгарин. Но я очень рад с вами познакомиться,
надеюсь, что мы будем видаться с вами часто...
Я поклонился.
- И я охотно буду вам рассказывать о Грибоедове все, что знаю, и
все, что помню.
"Это едва ли еще не лучше", - подумал я.
- Я всякий вечер, начиная с 8 часов, дома. Когда хотите, милости
просим, всегда вам рад.
И после этой речи, которую я мог принять за вежливым образом
сказанное "теперь прощайте", старик, вспомнивши о Грибоедове по
поводу общей их комедии "Притворная неверность", разговорился и
проговорил более получаса.
- Не можете ли по крайней мере вы, ваше превосходительство,
оказать не только мне, но и всей русской публике следующую
важную услугу - отметить в "Притворной неверности" то, что
принадлежит собственно Грибоедову?
- Нет, не могу... Давно было, много с тех пор воды утекло... И
тут, яснее обыкновенного, показалась на губах старика добрая
улыбка. Это был мгновенный, но ясный луч, осветивший мне
личность этого человека. Я понял, с кем имею дело.
Все, что рассказывал мне тут, утром, Андрей Андреевич, я
совокупляю с рассказами его в вечернее мое посещение того же
дня. Да, я был у него в тот же день вечером, потому что по тону
и общему характеру приема, мне сделанного Жандром, я почел себя
вправе в тот же день воспользоваться данным мне позволением -
посещать его, когда мне угодно, после восьми часов вечера.
Искушенье было слишком велико: друг Грибоедова, много о нем
знающий, да к тому же от угла Торговой и Мастеровой , где моя
квартира, - рукой подать до угла Грязной и Садовой, где он
живет, стоит только переехать на лодке Фонтанку.
Может быть, я не запишу обоих наших разговоров, и утреннего, и
вечернего, в порядке и последовательности, но уверен, что не
упущу из них ничего главного.
- Вы были в Петербурге, ваше превосходительство, когда привезли
сюда Грибоедова как декабриста?
- Да, в Петербурге.
- Степан Никитич, и не один раз, говорил мне... Но позвольте
прежде этого другой и очень важный для меня, на и не для одного
меня, вопрос; скажите, какое впечатление произвел на публику
арест Грибоедова? Это обстоятельство гораздо важнее, нежели
кажется с первого поверхностного взгляда, и ваше на этот раз
показание вполне драгоценно.
"Угол падения, - подумал я в эту минуту геометрической истиной,
- не в одном вещественном, но и в нравственном мире равен углу
отражения".
- Огромное, - ответил мне Жандр, смотря на меня прямо, как бы
желая "вразумить" меня. - Огромное, - повторил он. - По городу
пошла молва, толки: "Грибоедова взяли, Грибоедова взяли".
- А, - сказал я, не скрывая того отрадного чувства, которое
овладело мной в эту минуту, чувства, в котором была смесь и
радости, и какой-то гордости за человека, которому чужда теперь
всякая гордость, но память которого люблю я так сильно. - Стало
быть, имя было слишком громко, слишком народно.
- Еще бы! Такие ли я вам еще на этот раз чудеса расскажу. Однако
вы начали и не кончили: что же вам говорил Степан Никитич?
- Он говорил мне, и, повторяю и вместе прошу вас заметить, не
один раз, что Грибоедов, которого засадили в Главный штаб,
всякую ночь приходил оттуда к вам.
- Совершенная правда. Всякую ночь приходил, ужинал или пил чай и
играл на фортепиано. Последнее-то и было его отрадой: вы,
конечно, знаете, что он был замечательный музыкант - музыкант не
только ученый, но страстный. Он возвращался от меня в свою
конуру или поздно ночью, или на рассвете.
- Да как же, боже мой, все это делалось? Слышишь и ушам не
веришь. Между тем слышишь все это от людей, в словах которых нет
никакой возможности сомневаться.
- Делалось, а потому и делалось, что Грибоедов имел
удивительную, необыкновенную, почти невероятную способность
привлекать к себе людей, заставлять их любить себя, именно
"очаровывать". Я не знаю, как Степан Никитич рассказывал вам
историю его ареста, но расскажу ее вам в свою очередь и в
доказательство всей справедливости слов, сейчас мной сказанных.
Вы знаете, что тогда он служил при Ермолове и взят он был во
время какой-то экспедиции, в каком-то местечке, имени которого
не вспомню.
- Я вам помогу, ваше превосходительство: он был взят в
Екатериноградской станице.
- Кажется, что так. Подробности его ареста очень любопытны и
характеристичны именно как доказательство той привязанности,
которую умел внушать к себе Грибоедов. Когда к Ермолову
прискакал курьер с приказанием арестовать его, Ермолов, -
заметьте, Ермолов, человек вовсе не мягкий, - призвал к себе
Грибоедова, объявил ему полученную новость и сказал, что дает
ему час времени для того, чтобы истребить все бумаги, которые
могли бы его скомпрометировать, после чего придет арестовать его
со всей помпой - с начальником штаба и адъютантами. Все так и
сделалось, комедия была разыграна превосходно. Ничего не нашли,
курьер взял Грибоедова и поскакал.
- Извините, Андрей Андреевич, что я перебью вашу речь рассказом
об одной подробности, которая относится именно к этой минуте и
которую я слышал от Степана Никитича. Она только прибавляет к
доказательствам того, что и вы хотите доказать, то есть как все
любили Грибоедова. Когда Ермолов сдал его с рук на руки курьеру,
то сослуживцы Грибоедова обратились к этому курьеру со
следующим, как говорится, "наказом", что если он не довезет
Грибоедова до Петербурга цела и сохранна, то пусть уж никогда ни
с одним из них не встречается, ибо сие может быть ему вредно.
- Это очень вероятно. Продолжаю мой рассказ. С Грибоедовым были
не все его бумаги, но значительная часть их находилась в
крепости Грозной. Ермолов должен был дать предписание коменданту
захватить эти бумаги, запечатать и передать пакет курьеру. Все
было исполнено. Курьер, Грибоедов и пакет благополучно прибыли в
Петербург в Главный штаб. Слух об аресте Грибоедова
распространился... Через несколько дней после этого ко мне
является один, вовсе мне до того времени не знакомый человек,
некто Михаил Семенович Алексеев , черниговский дворянин,
приносит мне поклон от Грибоедова, с которым сидел вместе в
Главном штабе, и пакет бумаг, приехавших из Грозной. Как же все
это случилось? Грибоедов, когда его привезли, успел какими-то
судьбами сейчас же познакомиться с Алексеевым, который сказал
ему, что его в самом скором времени выпустят, потому что он взят
по ошибке, вместо родного брата своего, екатеринославльского
губернского предводителя. Грибоедов воспользовался этим
обстоятельством отлично: в пять минут очаровал Алексеева
совершенно, передал ему пакет, сказал мой адпес и просил
доставить этот пакет ко мне. Алексеев все исполнил свято.
- Еще раз виноват, Андрей Андреевич. Вы мне позволите пополнить
ваш рассказ?
- Сделайте милость. Иное я мог забыть, а другое могу и не знать.
- Вот, со слов Степана Никитича, обстоятельство, которое вполне
поясняет, каким образом пакет, бывший у курьера и уже
составлявший, таким образом, казенную собственность, мог вдруг
очутиться в руках самого Грибоедова. Курьер сдал и самого
Грибоедова, и пакет караульному офицеру. Этот офицер был некто
Сенявин - сын знаменитого адмирала, - честный, благородный,
славный малый. Принявши пакет, он положил его на стол, вероятно,
в караульной комнате, в которой на ту пору мог находиться и
Алексеев, как человек, уже свободный от всякого подозрения.
Сенявин не мог не видеть, как Грибоедов подошел к столу,
преспокойно взял пакет, как будто дело сделал, и отошел прочь.
Он не сказал ни слова: так сильно было имя Грибоедова и участие
к нему.
- И должно быть так. Повторяю вам, что я мог кое-что и забыть,
по если вам рассказывал Степан Никитич, так сомнения никакого
быть не может. Далее. Этот добрый и славный человек Алексеев
бывал у меня и после несколько раз; передавая же мне пакет, он
вместе с тем передал мне приказание Грибоедова - сжечь бумаги.
Однако же я на это не решился, а только постарался запрятать
этот пакет так, чтобы до него добраться было невозможно, - я
зашил его в перину. Когда Грибоедова выпустили, мы пакет достали
и рассмотрели бумаги; в них не оказалось ничего важного, кроме
нескольких писем Кюхельбекера. Но история грибоедовского сидения
этим далеко не кончается. Я вам говорил уже, что слух об его
аресте распространился быстро. Вдруг доходят до меня такие
слова: "Помилуйте, - говорит один, - что это за вздор в городе
болтают, будто бы Грибоедов взят: я его сейчас видел на Невском
проспекте". - "И я тоже", - говорит другой. "А я видел в Летнем
саду", - говорит третий. Что же вышло? Содержавшихся в Главном
штабе возили допрашивать из штаба в Петропавловскую крепость.
Одним из помощников главного правителя дел военно-судной
комиссии был некто Ивановский.
- Так, так, - невольно перебил я сенатора. - Я это все знаю, но
позвольте просить ваше превосходительство продолжать.
- Этот Ивановский так полюбил Грибоедова...
- Что даже, может быть, спас его, - опять, и что совсем не было
слишком вежливо, перебил я сенатора.
- Спас - это слишком много, потому что с тех пор, как бумаги
Грибоедова, которые могли бы его компрометировать, пропали если
не с лица земли, так, по крайней мере, из глаз правительства,
так что и концы в воду, наш молодец выходил из воды сух и из
огня невредим...
- То-то что не совсем, ваше превосходительство. Точно, что едва
ли на этот раз удалось кому такое счастье, как Грибоедову, во он
сам чуть-чуть не испортил всех выгод своего положения.
- Как же это? Расскажите, пожалуйста.
- Рассказываю, ваше превосходительство, не я, а Степан Никитич.
Вот как было дело. На первом же допросе Грибоедов начал было
писать: "В заговоре я не участвовал, по заговорщиков всех знал и
умысел их был мне известен"... и проч. в таком роде. Ивановский,
видя, что Грибоедов сам роет себе яму, подошел к столу, на
котором он писал, и, перебирая какие-то бумаги, как будто что-то
отыскивая, наклонился к нему и сказал ему тихо и отрывисто:
"Александр Сергеевич, что вы такое пишете... Пишите "знать не
знаю и ведать не ведаю". Грибоедов послушался.
- Непременно должно быть так, - отвечал Жандр, - и мало того,
что послушался, но еще принял в своем отзыве тон обиженного: "Я
ничего не знаю. За что меня взяли? У меня старуха мать, которую
это убьет, а может быть, уже и убило", и проч. Тон этого отзыва
подействовал совершенно в пользу Грибоедова: судьи заключили,
что если человек за всю эту проделку чуть-чуть не ругается, так,
стало быть, он не виноват.
- Однако, Андрей Андреевич, как же это его видели на Невском и в
Летнем саду?
- Все по милости того же Ивановского. Я уже говорил вам, что их
возили из штаба допрашивать в крепость; там, по окончании
допроса, Ивановский всегда говорил курьеру: "Я сам отведу
Александра Сергеевича", и они возвращались в штаб через Неву,
Летний сад и Невский проспект - это, вот видите, для прогулки.
Да это ли одно было. Раз дежурный генерал Потапов обходит ночью
комнаты заключенных; к Грибоедову стучались, стучались, - нет
ответа. "Не прикажете ли выломать дверь?" - спрашивает адъютант.
"Нет, - отвечает Потапов, - не надо, верно, он крепко заснул!"
Он очень хорошо знал, что Грибоедова не было. А то раз является
ко мне со штыком в руке. "Откуда ты это взял?" - спрашиваю я с
изумлением. "Да у своего часового". - "Как у часового?" - "Так,
у часового". - "По крайней мере, зачем?" - "Да вот пойду от тебя
ужо ночью, так оно, знаешь, лучше, безопасней". - "Да как же
тебе часовой-то дал?" - "Вот еще. Да если бы я им велел бежать с
собой, так они бежали бы... Все меня любят", - добавил он. Но в
начале его заключения было одно прекомическое происшествие:
пишет он из своего заключения Булгарину.
- Ваше превосходительство.
- Что прикажете?
- Сделайте божескую милость!
- Какую угодно.
- Объясните мне, пожалуйста, связь такого благороднейшего,
идеально благороднейшего человека, как мой покойный дядя, с
таким страшным подлецом, как Булгарии. Я никогда не мог
достаточно разъяснить этого загадочного пункта в биографии
Грибоедова.
- У Булгарина, - отвечал мне Жандр очень положительно, - была к
Грибоедову привязанность собаки к хозяину. Вы это сейчас
увидите. Грибоедов пишет ему из штаба: "Любезная Пчела. Я в
тюрьме. Принеси мне таких-то и таких-то книг". Кто не знает, что
Булгарин трус страшный, однако ведь не осмелился ослушаться
приказа Грибоедова, пришел к штаб, принес книги, дрожит со
страху, его оттуда чуть не в шею гонят, он стоит, нейдет прочь,
просит, молит, и добился-таки того, что передал книги.
- Для первого свидания, в которое мне хотелось бы разрешить
самые темные для меня и интересные вопросы, я приготовил вам,
Андрей Андреевич, еще один.
- Например.
- Как вам известны подробности смерти дяди?
- Расскажите сперва вы мне, как они вам известны. Я рассказал,
что было мне на этот раз известно, что к Грибоедову, как
посланнику, явилось несколько христианок, армянок или грузинок,
которые объявили, что их против воли удерживают мужья их в
Персии, что они отдаются под его покровительство. Грибоедов их
принял, из этого возродилось народное неудовольствие и, наконец,
бунт, жертвой которого он и сделался.
- Тут есть частица правды, но еще не вся правда. Если хотите
прочесть полное и подробное описание и причин, и происшествий
всей этой печальной катастрофы, то ищите его в "Annales des
voyages" в 1829 году или в 1830 году . На эту статью указал мне
Ермолов.
- Позвольте записать: со мной нет ни карандаша, ни бумаги. Жандр
подал мне и то, и другое. Я положил бумагу, чтобы было повыше,
на порядочную груду книг, правильно, симметрически положенных
одна на другую, которые, с разными другими столь же правильно
расположенными вещами, находились на маленьком столике, стоявшем
близ софы, на которой сидел сенатор. Записывая, я очень немного,
но все-таки несколько нарушил строгость и стройность
симметрического порядка небольшой книжкой груды. Сенатор, не
давая мне этого заметить, оправил все по прежнему порядку. Я
едва удержал улыбку, увидевши в старике моего собрата - педанта
в деле кабинетного порядка.
- Не одни женщины, отдавшиеся под покровительство его как
посланника, - продолжал Жандр, - были причиною его смерти, -
искра его погибели тлелась уже в Персии прежде, нежели он туда
приехал. Разговаривая с графом Каподистриа , который заведовал
всеми восточными нашими делами, хотя министром иностранных дел и
был граф Нессельроде, Грибоедов сказал, что нам в Персии нужны
не charge d'affaires поверенный в делах (фр.)., а лицо, равное
английскому представителю, то есть полномочного министра, envoye
extraordinaire et ministre plenipotentiaire. Это одной степенью
ниже главной степени дипломатического агента, посла, ambassadeur.
Может быть, это и действительно было так нужно, а главное, что
мне очень хорошо известно, Грибоедов думал, высказавши такое
мнение, отклонить всякую возможность назначения его самого на
это место, думал, что и чин его для того еще мал. Чин ему дали и
на место назначили. "Нас там непременно всех перережут, - сказал
он мне, приехавши ко мне прямо после этого назначения. -
Аллаяр-хан мне личный враг. Не подарит он мне Туркманчайского
трактата".
- Те же самые слова, - сказал я, - приводит Степан Никитич в
своей биографической записке.
- Грустно провожали мы Грибоедова, - продолжал Жандр, как бы не
слыхавши моего замечания. - До Царского Села провожали его
только двое: Александр Всеволодович Всеволожский и я. Вот в
каком мы были тогда настроении духа: у меня был прощальный
завтрак, накурили, надымили страшно, наконец толпа схлынула, мы
остались одни. Поехали. День был пасмурный и дождливый. Мы
проехали до Царского Села, и пи один из нас не сказал ни слова.
В Царском Селе Грибоедов велел, так как дело было уже к вечеру,
подать бутылку бургонского, которое он очень любил, бутылку
шампанского и закусить. Никто ни до чего не дотронулся. Наконец
простились. Грибоедов сел в коляску, мы видели, как она
завернула за угол улицы, возвратились с Всеволожским в Петербург
и во всю дорогу не сказали друг с другом ни одного слова -
решительно ни одного.
И у нас с Жандром вышло тут довольно продолжительное молчание.
- Скажите, пожалуйста, - начал я, чтобы прервать его, - кому
принадлежат эти две замечательные эпиграммы, современные
появлению "Горя от ума"?
- Какие? Я их не знаю или забыл.
- Вот они:
Собрались школьники, и вскоре
Михаил Дмитриев рецензию скропал,
В которой ясно доказал,
Что "Горе от ума" не Дмитриева горе.
Жандр засмеялся.
- Я этого не знал... Зло, очень зло и умно.
- А вот другая, на того же злосчастного Дмитриева.
Михаил Дмитриев умре.
Считался он в 9-м классе,
Был камер-юнкер при дворе
И камердинер на Парнасе.
- Ну, эта мне нравится меньше, уже потому что в ней есть
неправильности языка: говорится _у_мре, а не умр_е_. Ведь я
пурист...
Старик улыбался.
"Знаем мы это про вас и без вас, pater conscripte отец сенатор
(лат.).", - подумал я.
- Как бы то ни было, они любопытны, как и все, относящееся к
Грибоедову, как все живые и мертвые о нем материалы.
- Кстати, о живых материалах, - начал Жандр. - Вам надо
познакомиться здесь с несколькими лицами, которые могут
порассказать вам кое-что о Грибоедове, например, с Иваном
Ивановичем Сосницким. Это прелюбопытный человек, - он много на
своем веку народу перевидал, и, как человек умный, перевидал не
без толку. Я знаю, что они были знакомы с Грибоедовым.
- Я имел это намерение.
- Да еще познакомьтесь с Петром Андреевичем Каратыгиным. Этот
человек будет вам полезен в другом отношении: отец его, Андрей
Васильевич, был более 30 лет режиссером при театре, собирал и
хранил афиши всех спектаклей, - это вам для истории
представлений грибоедовской комедии.
- Благодарю вас, Андрей Андреевич, за эти указания. Вы, в свою
очередь, вероятно, поинтересуетесь видеть один из принадлежащих
мне портретов дяди и его "Черновую тетрадь".
- Об этом нечего и спрашивать.
- Эта "Черновая" - сущий клад: чего и чего в ней нет! И
путешествия, и мелкие стихотворения, и проекты; два отрывка из
"Грузинской ночи", ученые заметки, частные случаи петербургского
наводнения.
- А, - сказал Жандр при последнем моем слове, - это любопытно: я
знаю, что Грибоедов ездил осматривать Петербург после наводнения
с тогдашним генерал-губернатором Милорадовичем.
- Как, с Милорадовичем? - спросил я с видимым удивлением и
нисколько не думая скрывать невольную улыбку.
- А... вы смеетесь, - заметил мне Жандр, тоже улыбаясь.
- Да и вы смеетесь, ваше превосходительство.
- Стало быть, вам многое на этот раз известно?
- Не только многое, но все, да еще с такой подробностью, какой
вы не ожидаете.
- Я предполагал, что Грибоедов с Милорадовичем были враги из-за
Телешевой.
- Нет, они были только соперники.
- Впрочем, _счастливым_ был дядя: он об этом, совсем не
церемонясь, говорит довольно подробно в своих письмах к Степану
Никитичу. Некоторые строки заставили меня препорядочно хохотать.
А хорошенькая была эта Телешева. Знаете ли, Андрей Андреевич,
что она представляется мне каким-то скоро пронесшимся, но
блестящим метеором в судьбе моего дяди, чем-то чрезвычайно
поэтическим и невыразимо грациозным. Тут Жандр посмотрел на меня
не без удивления: я говорил очень серьезно.
- Да откуда, - начал он наконец, - знаете вы, что Телешева была
хорошенькая?
- Прехорошенькая, хоть она и насолила мне.
- Это еще что такое?
- У меня есть ее портрет в "Русской Талии", драматическом
альманахе Булгарина. Это библиографическая редкость. Теперь
нужно вам сказать, как насолила мне Телешева. Я собирал, всеми
правдами и неправдами, с большими расходами, все сочинения дяди,
рассеянные там и сям по разным альманахам и журналам. Все это
было, разумеется, до полного, то есть неполного собрания его
сочинений Смирдина. Прихожу я раз - это было в Москве,; летом
1852 года, - на знаменитый Толкучий рынок к какому-то букинисту.
"Нет ли у вас, батюшка, какого-нибудь старья; я человек
заезжий... скучно, читать нечего. Не задорожитесь, - куплю
охотно. Нет ли у вас, например,; альманахов? Прежде они на
русскую землю дождем сыпались". - "Есть", - говорит и выкинул их
мне целый ворох. Перебираю... "Русская Талия". Этого-то нам и
нужно. Я отобрал штуки три-четыре да и купил по 25 коп. сер. за
штуку. Тут, как изволите видеть, я надул букиниста, но зато
после букинист гораздо жесточе надул меня. Я хотел поддеть его
точно на такой же крючок с "Сыном отечества" за 1825 год, в
котором, как вам известно, помещены стихи Грибоедова -
Телешевой. Рыбак рыбака видит в плесе издалека: букинист, должно
быть, заметил мою физиономию и не без основания заключил, что я,
должно быть, из книжных авантюристов. Спрашиваю "Сын отечества"
за 1825 год. "Здесь, - говорит, - нет, а надо порыться в
палатке". Мы пошли в палатку. Я не знаю, знаете ли вы, ваше
превосходительство, что такое книжные палатки в Москве на
Толкучем рынке? Они над самыми рядами толкуна, наверху, под
самой, заметьте, железной крышей, под которой ничего не
подложено, что хотя бы несколько умеряло невыносимый зной от нее
в летний день, - ни дранки, ни тесу, - а день, в который я попал
под эту крышу, в Душную палатку, в которой злодей букинист,
перебрасывая связки книг, поднял еще пыль страшную, был светлый
июльский и время только что за полдень. Что вам сказать? пробыл
в этой палатке битых 2 часа и решительно начинал думать, что
обратился в Сильвио Пеллико. "Нашел", - раздался наконец голос
букиниста. Ну, думаю, - слава богу. Смотрю, - точно 1825 год;
вот стихи Телешевой. "Что вам, любезнейший, за это?". - "Десять
целковых". - "Вы шутите?" - "Нисколько". Я туда и сюда, хотел
было его "душеспасительным словом", как говорит Плюшкин,
пронять... Куда тебе! сладу никакого: уперся, злодей, да и
только. Подумал-подумал, вынул деньги и отдал. Таким-то образом
я заплатил четвертак за первые печатные отрывки комедии
Грибоедова и 10 рублей серебром за _одну страничку_ его стихов к
мимолетному, но все-таки, скажу, милому предмету его страсти.
Право, смотря на портрет Телешевой, их не жалею и вполне понимаю
эти строки, написанные дядей в одном из писем его Степану
Никитичу: "В три-четыре вечера (у Шаховского) Телешева меня
совсем с ума свела".
Проговоривши еще кое о чем постороннем, мы простились с Жандром
- до свидания...
1 июня 1858 г.
Не скоро, однако, было это свиданье. "Человек предполагает, а
бог располагает" - истина, как и все под луной, старая. Я
схватил в Петербурге жестокую холеру и был болен при смерти.
Вопреки и ожиданий, и желаний моих, я, с лишком через месяц
после первого моего свидания с Жандром, позвонил у его двери.
На этот раз отворил мне сам сенатор.
- Боже мой, это вы, мы думали, что вы уехали.
- Да, ваше превосходительство, я было действительно уехал - на
тот свет. Старик посмотрел на меня пристально.
- Да вы в самом деле как будто из гроба встали.
- И это в самом деле почти что так.
- Что с вами было?
- Холера, и притом жестокая. Я рассказал причины и все
подробности моей болезни.
- Да вы сами сделали все, чтобы произвести себе холеру. Однако
как же это вы не уведомили меня о вашей болезни?
- Сто раз порывался я это сделать, но не смел вас беспокоить.
- Стыдно вам. Мы, кажется, не так вас приняли, что" бы вы могли
сомневаться в нашем участии.
Надо пояснить это слово "мы": в первый раз, когда я был У
Жандра, он познакомил меня с своей женой. За это доброе слово я
с искренним чувством пожал руку почтенного старика.
В это свиданье мы ничего не говорили о Грибоедове: свиданье было
коротенькое, потому что я скоро ослаб до дурноты и едва мог
дотащиться до квартиры. Все, что я успел сказать в этот раз
Жандру, было то, что я и в продолжение моей болезни, когда
чувствовал хоть малейшее облегчение, старался, сколько позволяли
силы, работать по Грибоедову и таким образом успел прочесть
довольно книг, нужных для составления комментариев для
"Черновой".
- Где вы их брали?
- У Крашенинникова. Как не сказать "спасибо" Петербургу: все,
что хочешь, даже холера.
Читать далее>> |
