|
VII
Письмо Жандра к Смирнову от 25 сентября 1858 года. - Свидание
с Жандром в конце февраля 1859 года. - Воспоминания о недавно
умершем С. Н. Бегичеве и его дружбе с Грибоедовым. - Рассказ
Смирнова, со слов Бегичева, о случае в католическом монастыре в
1814 году. - Свидетельство Жандра, в каком виде был автограф
"Горя от ума", привезенный Грибоедовым в Петербург в 1824 году.
- Многочисленные списки "Горя от ума". - Главный список А. А.
Жандра, исправленный автором собственноручно. - Допрос Жандра
государем. - О портфелях для бумаг. - О причине дуэли, Чернова и
Новосильцева и обстановка похорон того и другого. - Общие
надежды на помилование декабристов. - Где похоронены тела
повешенных.
В конце февраля 1859 года я снова приехал в Петербург. Само
собой разумеется, что один из первых моих визитов был сенатору
Жандру, который писал ко мне только одно письмо, но самое
обязательное. В письме этом, которое я прилагаю в подлиннике,
были мне особенно дороги следующие строки: "Не удивляйтесь и не
сердитесь на меня, любезнейший, почтенный Дмитрий Александрович,
что на три письма ваши, которые доставили мне истинное
удовольствие, убеждая, что на свете есть еще люди, согретые
человеческим сердцем, - я отвечаю так поздно. Для таких старых
людей, как я, самое трудное дело писать что бы то ни было... А я
все лето писал, писал и писал..." Далее следовало исчисление его
настоящих служебных трудов и следующее слишком важное для меня
известие: "Перебравшись на новую квартиру и перебирая мои
бумаги, я нашел два письма незабвенного моего друга. Если
удосужусь, то пришлю вам копии с них. Одно менее интересно,
другое несравненно более. Оно писано к Варваре Семеновне, общему
нашему другу, из Табриса незадолго до последнего отъезда
Александра в Тегеран, следовательно, незадолго до его смерти".
Нас как-то невидимо, но как-то чувствуемо соединяла мысль, что
его уже нет, нашего общего друга, нашего дорогого Степана
Никитича.
- Он умер, - сказал я.
Сенатор промолчал, но ему, видимо, было грустно.
- Он обещал мне, при последнем свидании, все письма Грибоедова к
нему в мою собственность, - продолжал я.
- Не знаю, - отвечал Жандр, - но я душевно сохраняю память об
этом человеке, - недаром его так любил Грибоедов. Они много
дурости наделали в молодости: во второй этаж дома в
Брест-Литовске верхом на лошадях въехали на бал.., Это были
кутилы, но из них вышли замечательные люди. Степан Никитич был
рыцарь благородства, и вы должны почитать себя совершенно
счастливым, если сохранили несколько его писем.
- Вы рассказываете, Андрей Андреевич, как они в Брест-Литовске
верхом во второй этаж на лошадях приехали. Да мало ли они там
чудили. Я вам расскажу одну продел очку моего дядюшки: вы,
вероятно, знаете, что в Брест-Литовске был какой-то католический
монастырь, чуть ли не иезуитский; вот и забрались раз в церковь
этого монастыря Грибоедов с своим любезным Степаном Никитичем,
когда служба еще не начиналась. Степан Никитич остался внизу, а
Грибоедов, не будь глуп, отправился наверх, на хоры, где орган.
Ноты были раскрыты. Собрались монахи, началась служба. Где уж в
это время находился органист или не посмел он согнать с хор и
остановить русского офицера, да который еще состоял при таком
важном в том крае лице, каким был Андрей Семенович Кологривов, -
уж я вам передать этого не могу, потому что не догадался об этом
спросить Степана Никитича, от которого слышал о всей этой
проделке. Вы лучше моего знаете, что Грибоедов был великий
музыкант. Когда по порядку службы потребовалась музыка,
Грибоедов заиграл и играл довольно долго и отлично. Вдруг
священнодейческие звуки умолкли, и с хор раздался наш кровный,
наш родной "Камаринский"... Можете судить, какой это произвело
эффект и какой гвалт произошел между святыми отцами... С Жандром
мы видались часто. Раз он говорит мне: "Когда Грибоедов приехал
в Петербург и в уме своем переделал свою комедию, он написал
такие ужасные брульены, что разобрать было невозможно. Видя, что
гениальнейшее создание чуть не гибнет, я у него выпросил его
полулисты. Он их отдал с совершенной беспечностью. У меня была
под руками целая канцелярия: она списала "Горе от ума" и
обогатилась, потому что требовали множество списков. Главный
список, поправленный рукою самого Грибоедова, находится у меня.
Вы почерк его знаете, - сомнения не может быть никакого. Барон
Корф просил у меня мой экземпляр для императорской Публичной
библиотеки, но я не дал, потому что хочу, чтобы этот экземпляр
сохранился в моем семействе". Несколько раз говорили мы о князе
Александре Одоевском. "Князь Александр, - сказал мне Жандр, -
после происшествия 14 декабря бежал, за ним был послан Василий
Перовский, человек чрезвычайно благородный; он видел в
Ораниенбауме следы его по снегу, когда тот побежал из дому в
лес, но не решился его преследовать. Впрочем, его схватили. И я
был схвачен в пальто, бобровой шапке (как давший свое платье
князю Одоевскому); в таком виде я был представлен императору, в
пальто и в бобровой шапке. Государь спросил меня: - Ты дал князю
Одоевскому одежду?
- Я.
- Ты участвуешь в заговоре?
- Нет. Но я всех их знаю.
- Ступай.
После государь меня жаловал, и лент, и звезд было дано много, и
нередко я имел так называемое счастье представляться Николаю
Павловичу и обедать у него, особенно же часто в Петергофе, где я
почти всегда живу летом, но никогда государь не сказал со мной
ни одного слова; я видел милости, но видел и немилости, впрочем,
мне все равно. Хоть мне дадут пятую, хоть шестую звезду, все это
вздор. Я служил честно - и умру честно".
Раз я сидел у Жандра особенно долго; старик разговорился.
- Я помню те времена, когда без портфелей ходили... старые
времена, вы их помнить не можете.
- Да в чем же бумаги-то носили? - спросил я.
- Да в бумагах же.
- А дождь, снег, ветер?
- Ну, так в платок завяжут или в салфетку завернут, а о таких
премудростях, как портфели, и слухом не слыхали, и видом не
видали. Я промолчал, потому что боялся, что отпущу глупость,
вроде следующей: "Да, подлинно доисторические времена", и тем
напомню старику его действительно преклонные лета, что не всегда
бывает приятно. Жандр особенно любил говорить о всем, что
относится к 14 декабря. Видимо, что он всем этим происшествиям
сочувствует и судит о них, зная всю подноготную, как человек
умный и благородный, то есть осуждает их.
- А вот я вам расскажу, как развивались перед 14 декабря партия
аристократическая и партия либеральная. Всем известна история
дуэли между Черновым и Новосильцевым. До такой степени общество
было настроено в смысле идей демократических и революционных,
что все было против аристократии, которая, как плющ какой-нибудь
около дерева, всегда и всюду вилась около престолов. Отец
Чернова был генерал-майор; у него было семь сыновей и одна дочь.
Я знавал ее, она была очень хороша, можно сказать, красавица.
Новосильцев влюбился и, уже сосватавшись и бывши женихом
девушки, так что он ездил с ней вдвоем по городу, должен был
изменить по воле строгой и безумной матери своему слову; она не
позволила сыну жениться, потому что у Черновой имя было нехорошо
- Нимфодора, Акулина или что-то вроде этого. Из-за этого вышла
дуэль. Старик генерал Чернов сказал, что все его семь сыновей
станут поочередно за сестру и будут с Новосильцевым стреляться и
что если бы все семь сыновей были убиты, то будет стреляться он,
старик. Дело совершилось так; Новосильцев стрелялся с старшим
Черновым. Оба были ранены насмерть. Новосильцев умер прежде
Похоронный поезд его, как аристократа, сопровождало великое
множество карет, - поверить трудно; это взбудоражило все
либеральные умы; решено было, когда Чернов умер, чтобы за его
гробом не смело следовать ни одного экипажа, а все, кому угодно
быть при похоронах, шли бы пешком, - и действительно страшная
толпа шла за этим хоть и дворянским, но все-таки не
аристократическим гробом - человек 400. Я сам шел тут. Это было
что-то грандиозное.
Однажды Жандр спросил меня:
- Читали вы когда-нибудь донесение Следственной комиссии?
- Никогда его даже и не видывал.
- Как жаль! Оно у меня было и куда-то запропастилось: ведь у
меня такое множество всяких бумаг. Эта вещь, кажется, была
писана для надувательства почтеннейшей публики, как будто
публика - дитя. Однако знаете ли, что в обществе была некоторая
надежда, что Николай простит или хоть не так тяжко накажет
главных лиц заговора. Я в это не верил, - Николай никогда не
прощал, и он их преспокойно повесил. В тот самый день, когда их
повесили, некоторые из близких мне людей видели отца Рылеева. Он
был весел. Вот, стало быть, как сильна была надежда... За
верность этого факта я вполне ручаюсь.
- Где их вешали?
- В Петропавловской крепости.
- Вы были на этой человечественной церемонии, Андрей Андреевич?
- Нет, не был. Греч был. Церемония эта началась в 5 часов утра,
и к 6-ти все было уже кончено. Потом этих несчастных положили в
лодку, прикрыли чем-то, отвезли на один пустынный остров Невы -
Голодай, где хоронятся самоубийцы, и там похоронили. Мы на этот
островок ездили...
- Что же вы там нашли?
- Ничего, кроме кустов, - никаких следов могил, только тут
какой-то солдатик шатался... Мы его расспрашивать не стали.
- Да, - повершил я нага разговор, - и бысть тогда же речено про
царя Николая:
Недолго царствовал, да много куролесил, Сто семь в Сибирь сослал
да пятерых повесил.
Читать далее>> |
