|
V
3 июня 1858 г.
Рассказы Жандра о подробностях дуэли Шереметева с Завадовским.
- Роль Истоминой, Грибоедова и Якубовича в столкновении
Шереметева с графом Завадовским. - Разъяснение слов Каверина,
сказанных после дуэли. - Дуэль Грибоедова с Якубовичем на
Кавказе. - Рана Грибоедова. - Свидетельства Жандра о полном
участии Грибоедова в заговоре 14 декабря. - Разъяснение
выражения Грибоедова "о ста человеках прапорщиков". - Порядок
приема в члены Тайного общества. - Пользование казенными
печатями для сношений между думами. - "Зеленая книга". - "Желтая
книга". - Благоприятные для Грибоедова показания главарей
декабристского движения.
Сегодня вечером, после бесполезной и бестолковой моей поездки в
Павловск к Сосницкому, я отправился опять к Жандру. Он говорит,
что вся литературно-общественная история из-за "Липецких вод"
князя Шаховского, которую так хорошо знает Сосницкий, ему вовсе
незнакома. Странно, взамен этого он мне рассказал сегодня много
любопытного о Грибоедове и, главное, вообще о заговоре 14
декабря.
- Как вам известны подробности грибоедовской дуэли? - спросил он
меня. Я рассказал, прибавя, что слышал все это от С. Н. Бегичева
и от доктора Иона.
- Так, но не совсем так. Степана Никитича в это время в
Петербурге не было, а я был, и Грибоедов прямо с дуэли приехал
ко мне. Василий Шереметев жил с Истоминой совершенно
по-супружески, вместе, в одном доме. Они иногда вместе и
выезжали, например к князю Шаховскому, у которого была
обязанность - приискивать всем хорошеньким, выходящим из
театральной школы, достаточных и приличных "покровителей". Это
была милая и совсем не бездоходная обязанность, - за свои
хлопоты Шаховской брал порядочные деньги. Одним словом, эта
обязанность была надежный капитал, всегда дающий верный и
прибыльный процент. Все им покровительствуемые красавицы и их
счастливые обожатели уже и смотрели на Шаховского как на своего
патрона, обращались к нему во всех своих ссорах, неприятностях и
проч. Он мирил, ладил, устраивал, все обходилось ладно и
келейно, по-домашнему. Шереметев, шалун, повеса, но человек с
отлично-добрым и благородным сердцем, любил Истомину со всем
безумием страсти, а стало быть, и с ревностью. И в самом деле
она была хорошенькая, а в театре, на сцене, в танцах, с
грациозными и сладострастными движениями - просто прелесть!..
Шереметев с ней ссорился часто и, поссорившись и перед роковой
для него дуэлью, уехал от нее. Надо заметить, что скорей он жил
у нее, чем она у него. Истомина, как первая танцовщица, получала
большие деньги и жила хорошо... Грибоедов, который в то время
жил вместе с графом Завадовским, бывал у них очень часто как
друг, как близкий знакомый. Завадовский имел, кажется, прежде
виды на Истомину, но должен был уступить счастливому
сопернику... Тем на этот раз дело и ограничилось. Поссорившись,
Шереметев, как человек страшно влюбленный, следил, наблюдал за
Истоминой: она это очень хорошо знала. Не знаю уже почему, во
время этой ссоры Грибоедову вздумалось пригласить к себе
Истомину после театра пить чай. Та согласилась, но, зная, что
Шереметев за ней подсматривает, и не желая вводить его в
искушение и лишний гнев, сказала Грибоедову, что не поедет с ним
вместе из театра прямо, а назначила ему место, где с ней сейчас
же после спектакля встретиться, - первую, так называемую
Суконную линию Гостиного двора, на этот раз, разумеется,
совершенно пустынную, потому что дело было ночью. Так все и
сделалось: она вышла из театральной кареты против самого
Гостиного двора, встретилась с Грибоедовым и уехала к нему.
Шереметев, наблюдавший издалека, все это видел. Следуя за санями
Грибоедова, он вполне убедился, что Истомина приехала с кем-то в
квартиру Завадовского. После он очень просто, через людей, мог
узнать, что этот кто-то был Грибоедов. Понятно, что все это
происшествие взбесило Шереметева, он бросился к своему приятелю
Якубовичу с вопросом: что тут делать?
"Что делать, - ответил тот, - очень понятно: драться,
разумеется, надо, но теперь главный вопрос состоит в том: как и
с кем? Истомина твоя была у Завадовского - это раз, но привез ее
туда Грибоедов - это два, стало быть, тут два лица, требующих
пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было
обидно, мы, при сей верной оказии, составим une partie carree
Здесь: дуэль четверых (фр.). - ты стреляйся с Грибоедовым, а я
на себя возьму Завадовского".
- Да помилуйте, - прервал я Жандра, - ведь Якубович не имел по
этому делу решительно никаких отношений к Завадовскому. За что
же ему было с ним стреляться?..
- Никаких. Да уж таков человек был. Поэтому-то я вам и сказал и
употребил это выражение: "при сей верной оказии". По его
понятиям, с его точки зрения на вещи, тут было два лица, которых
следовало наградить пулей, - как же ему было не вступиться?
Поехали они к Грибоедову и к Завадовскому объясняться. Шереметев
Грибоедова вызвал. "Нет, братец, - отвечал Грибоедов, - я с
тобой стреляться не буду, потому что, право, не за что, а вот
если угодно Александру Ивановичу (т. е. Якубовичу), то я к его
услугам". Partie carree устроилось. Шереметев должен был
стреляться с Завадовским, а Грибоедов с Якубовичем. Барьер был
назначен на 18 шагов, с тем чтобы противникам пройти по 6 и
тогда стрелять. Первая очередь была первых лиц то есть
Шереметева и Завадовского. Я забыл сказать, что в течение всего
этого времени Шереметев успел помириться с Истоминой и как
остался с ней с глазу на глаз, то вдруг вынул из кармана
пистолет и, приставивши его прямо ко лбу, говорит: "Говори
правду, или не встанешь с места, - даю тебе на этот раз слово.
Ты будешь на кладбище а я в Сибири, - очень хорошо знаю, да что
же... Имел тебя Завадовский или нет?" Та, со страху ли или в
самом деле правду, но, кажется, сказала, что имел. После этого
понятно, что вся злоба Шереметева обратилась уже не на
Грибоедова, а на Завадовского, и это-то его и погубило... Когда
они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие,
Завадовский, который был отличный стрелок, шел тихо и совершенно
покойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева или
просто чувство злобы пересилило в нем рассудок, но только он,
что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, еще не
дошедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко,
потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи...
Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. "Ah, -
сказал он, - il en voulait a ma vie. A la barriere!" Ах, он
посягал на мою жизнь. К барьеру! (фр.). Делать было нечего, -
Шереметев подошел. Завадовский выстрелил. Удар был смертельный,
- он ранил Шереметева в живот. Шереметев несколько раз
подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу.
Тогда-то Каверин и сказал ему, но совсем не так, как вам говорил
Ион: "Вот тебе, Васька, и редька!" - это не имеет никакого
смысла, а довольно известное выраженье русского простолюдья:
"Что, Вася, репка?" Репа ведь лакомство у народа, и это
выражение употребляется им иронически в смысле: "Что же? вкусно
ли? хороша ли закуска?" Якубович, указывая на Шереметева,
обратился к Грибоедову с изъяснением того, что в эту минуту им,
конечно, невозможно стреляться, потому что он должен отвезти
Шереметева домой... Они отложили свою дуэль до первой
возможности, но в Петербурге они стреляться не могли, потому что
Якубовича сейчас же арестовали и прямо из-под ареста послали на
Кавказ. Они действительно встретились с Грибоедовым на первых же
порах его приезда в Тифлис и стрелялись. Ермолов несколькими
минутами не успел предупредить дуэли, пославши арестовать обоих.
Грибоедов, как и Шереметев же, не выдержал и выстрелил, не
дошедши до барьера. Якубович стрелял отлично и после говорил,
что на жизнь Грибоедова не имел ни малейших покушений, а хотел,
в знак памяти, лишить его только руки. Пуля попала Грибоедову в
ладонь левой руки около большого пальца, но, по связи жил, ему
свело мизинец, и это мешало ему, музыканту, впоследствии играть
на фортепиано. Ему нужна была особая аппликатура. Шереметев жил
после дуэли три дня.
- Очень любопытно, Андрей Андреевич, - начал я, - знать
настоящую, действительную степень участия Грибоедова в заговоре
14 декабря.
- Да какая степень? Полная.
- Полная? - произнес я не без удивления, зная, что Грибоедов сам
же смеялся над заговором, говоря, что 100 человек прапорщиков
хотят изменить весь правительственный быт России.
- Разумеется, полная. Если он и говорил о 100 человеках
прапорщиков, то это только в отношении к исполнению дела, а в
необходимость и справедливость дела он верил вполне 3. На
этом-то основании вскоре после дуэли своей с Якубовичем он с ним
был "как ни в чем не бывало", как с единомышленником. А
выгородился он из этого дела действительно оригинальным и очень
замечательным образом, который показывает, как его любили и
уважали. Историю его ареста Ермоловым вы уже знаете; о бумагах
из крепости Грозной и судьбе их - тоже. Но вы, верно, не знаете
вот чего. Начальники заговора или начальники центров, которые
назывались думами, а дум этих было три - в Кишиневе, которой
заведовал Пестель, в Киеве - Сергей Муравьев-Апостол и в
Петербурге - Рылеев, поступали в отношении своих
собратьев-заговорщиков очень благородно и осмотрительно: человек
вступал в заговор, подписывал и думал, что уже связан одной
своей подписью; но на деле это было совсем не так: он мог это
думать, потому что ничего не знал, подпись его сейчас же
истреблялась, так что в действительности был он связан одним
только словом. Надо вам сказать, что в первом своем зародыше,
вначале, это был заговор чисто военный, то есть между одними
только военными. Сноситься заговорщикам было очень удобно,
несмотря на дальность расстояний: Александр Бестужев был старшим
адъютантом Главного штаба, имевшего сношения с штабами армий.
Там, в одном месте, был Сергей Муравьев-Апостол, в другом -
Пестель, да и вообще адъютанты штабов все были в заговоре Они
преспокойно пользовались казенными печатями, де. лая какой-то
условный знак чернилами у самой печати на конвертах. Все прочие
конверты адъютантами распечатывались, а эти, конечно, прятались.
У заговорщиков военных была "Зеленая книга", в которую и
вносились имена. Этот, сперва чисто военный, заговор
впоследствии расширился, в него вступило много отставных, даже
купцов. "Зеленая книга" - это было в 1818 году во время сборного
в Москве полка - была уничтожена и заменена "Желтой книгой". В
это время многие от заговора отстали, даже сам Никита Муравьев.
Отстал в это же время и наш С. Н. Бегичев. Когда 14 декабря бунт
вспыхнул, заговорщики были взяты, между ними, по непонятным
причинам, Бестужев-Рюмин стал прямо указывать на Грибоедова,
упирая все более на то, что Грибоедов с Сергеем
Муравьевым-Апостолом жил сыздетства душа в душу... 3 По этому
только случаю Грибоедова и взяли...
- Что же за выгода была в этом Бестужеву-Рюмину? - спросил я. -
Что за цель, что за отрада?
- Не понимаю. Но мало того, что против Грибоедова не нашлось,
как вы уже знаете, никаких доказательств, - в пользу его (вот
что замечательно!) были свидетельства самих заговорщиков, потому
что и Сергей Муравьев, и Рылеев, и Александр Бестужев
(Марлинский), которые не могли уже в то время в чем-нибудь
сговариваться, сталкиваться, сказали одно и то же, что
"Грибоедов в заговоре не участвовал и что они не старались
привлекать его к заговору, который мог иметь исход скорее
дурной, чем хороший, потому что берегли человека, который своим
талантом мог прославить Россию". Таким-то образом Грибоедов
выгородился совершенно... Разумеется, много помогли ему и
Ермолов, и, уже здесь, в Следственной комиссии, Ивановский.
Читать далее>> |
